К востоку от Арбата

Шахматы как подспорье для экономики
У задач, стоящих перед шахматистом, много общего с целями экономики. Эффективность методов, экономия средств… подобных аналогий можно найти немало. Это значит, что, если сконструировать вычислительную машину, успешно решающую проблемы шахматной игры, она пригодится и для управления экономикой.
Трудность заключается в разработке программы.
  
До сих пор над программой трудились математики, они же сконструировали машину, сыгравшую в шахматы с американским аппаратом. Матч этот назвали «матчем столетия», две партии закончились вничью, а две — победой советской машины. Однако уровень матча был невысок — шахматисты объясняют это тем, что их не привлекли к сотрудничеству.
Теперь программой для вычислительной машины, играющей в шахматы, занимается сам Михаил Ботвинник, многократный чемпион мира, в сотрудничестве с математиком из новосибирского Академгородка Владимиром Бутенко.
Машина, запрограммированная по их методу, играет уже на уровне шахматиста-перворазрядника, то есть гораздо лучше, чем та, что участвовала в матче столетия. Ботвинник полагает, что за год преодолеет все сложности и его аппарат сумеет одержать победу над любым соперником.
Как и всякое сообщество, стоящее на пороге полной автоматизации, шахматистов охватило замешательство.
— Значит ли это, что живой поединок потеряет смысл? — спросили у Ботвинника на собрании в Центральном клубе.
— Ни в коем случае! — заверил он. — Даже наоборот. Играть станет еще интереснее. Машина сможет подсказать множество новых интересных решений, ранее человеку неизвестных.
Шахматы как благородная страсть
Борис Спасский знает о шахматах такие вещи, которых никогда не узнать даже наилучшим образом запрограммированной машине.
— В шахматах, — рассказывал он мне, — можно найти все. Тот, кто любит выигрывать, а в жизни никакой выигрыш ему не светит, может наконец-то одержать победу. Тот, у кого есть воображение, может на шахматной доске создать для себя целый мир. А для того, кто хочет уйти от реальной жизни, этот мир может стать прибежищем. Я рад, что играю в шахматы, и думаю, что всегда буду играть.
В августе 1968 года я был в Стокгольме и участвовал в сеансе одновременной игры в Королевском саду. Там присутствовали писатели, художники, теннисисты, элита Швеции. Я играл с одним знаменитым голливудским актером. Это требовалось для рекламы. Голливудской звезде, разумеется, не мне.
В этом Королевском саду, да и в Швеции в целом меня принимали необычайно тепло. Необычайно! А дело было в августе… [10]
Я рад, что играю в шахматы.
В отличие от кибернетики, генетики или социологии, игру в шахматы никогда не запрещали. В отличие от истории, в шахматах никогда не находили ничего сомнительного. В отличие от живописи, шахматы не дают повода говорить об абстракции.
Я рад, что играю в шахматы.
В шахматах существует свобода — хоть и в строго очерченных границах. Такой границей является ход вашего партнера. В шахматах у нас есть свобода решения. Правда, в четко обозначенных пределах, но пределы устанавливаем только мы, я и мой партнер, никто больше.
Я страшно рад, что играю в шахматы.
  
ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР
 
На автозаводе имени Лихачева сегодня состоится поэтический вечер Сергея Какурина, шофера.
Сергей Какурин уже на месте. Он пришел в черном костюме, сидит у стены, немного вспотел, руки дрожат.
Публика рассаживается. Кто-то принес толстую книгу — словарь иностранных слов. («В прошлый раз я не понял одно слово…»)
Глеб Сергеевич, консультант по поэзии, говорит, что в последнем номере журнала «Москва» опубликована статья Забелина:
— Очень интересная статья. Советую прочитать — ради духовного и интеллектуального обогащения.
В зале человек сорок, половина — члены литературного объединения при ЗИЛе. Несколько пенсионеров, десятка полтора молодых. Инженеры, бухгалтеры, рабочие и замдиректора завода. У одного из молодых длинные волосы, челка и водолазка. Один из пожилых — в темном костюме с Золотой звездой Героя Советского Союза.
— А теперь попрошу товарища Какурина почитать свои стихи, — говорит Глеб Сергеевич.
В руке с татуировкой блокнот.
— Стихи я сочиняю, сидя за рулем. Стихотворение «В литейном»:
 
 
Вот печь наклонилась,
 
                                  и звездами-искрами,
 
Сверкая, струится сквозь летку
 
                                               металл…
 
 
Владелец словаря листает страницы:
— Аналогия… Аппликация… Да тут вообще нет слов, пригодных для поэзии.
 
 
Литейщики-зиловцы смогут вполне
 
Наполнить металлом Большую
 
                                              Медведицу
 
И сделать корону в подарок Луне…
 
 
И еще: «Стихотворение дочери», «Яблоки», «Мысли мои беспокойные».
 
 
А вы от меня прячетесь
 
В строчках стиха не звучащие,
 
В сердце моем не проверенные
 
И воображением не согретые…
 
 
— Товарищи, начинаем обсуждение, сперва вопросы.
— Разве металл может струиться звездами?
— Как товарищ Какурин представляет себе рабочих литейного цеха, делающих что-то в подарок Луне, а уж тем более — Большой Медведице? С их-то образованием? Они только отливки делать умеют. Какая тут связь с космонавтикой?
— Почему у него нет рифм?
— Потому что это белый стих. Кстати, ритмически хорошо организованный (инженер).
— В конце концов, вся античная литература написана белым стихом (бухгалтер).
Валя Резник, слесарь, поэт, единственный из членов литобъединения принятый в молодежную студию при Союзе писателей:
— Не понимаю, к чему эти детали. И не понимаю, зачем, ты, Сергей, пишешь такие стихи. Откуда у тебя эта романтика, эта дурацкая, гнилая романтика мозолей и пота? У кого ты этому научился? Знаю! Позаимствовал у газетных поэтов, этих хитрецов, спекулирующих на рабочей тематике. Но нам, знающим, что такое мозоли и пот, следовало бы запретить, категорически запретить подобные спекуляции!
Паташов, ближайший друг Вали Резника, офицер:
— Таких стихов тысячи написаны. Честное слово, тысячи. Только вот я их не читал. И твои стихи, Какурин, читать не стану. Вы только поглядите. Какие он употребляет слова. Если река, то непременно бурная. Если профессия — трудная. Если дружба — суровая. А если мать, то родимая наша земля. А мысль где? Мысли я не вижу. Вот что ужасно. Ты меня извини, Какурин, но я иногда встречаю эти твои стихи — такие, как твои, — в газетах. Они вызывают отвращение. Они как мертворожденные дети. Ты не имеешь права вызывать своими стихами отвращение. Нельзя отбивать у людей тягу к поэзии! Это нужно запретить! Об этом нужно трубить на каждом углу! Вот на каждом углу, честное слово!
Паташов кричит. Валя кричит; Губарев, рабочий, Валин ровесник, тоже кричит.
— Что за глупости вы говорите! Вам бы все о ромашках писать, а писать нужно о партии! Правильно Какурин делает. Пускай пишет!
Теперь уже все кричат. Паташов, Резник, Губарев и зал. Инженер-пенсионер их успокаивает. Консультант улыбается. Губарев восклицает:
  
— А твои стихи, Паташов, если хочешь знать, ничуть не лучше.
Консультант перестает улыбаться.
— Представьте себе, товарищ, что тут не Паташов сидит, а Виссарион Белинский. Писателем Белинский был очень плохим, а критиком — блестящим.
Это производит впечатление; зал стихает. С консультантом явно считаются. Он семь лет руководил литературным объединением при Горном институте в Ленинграде. Из этой студии вышла группа прекрасных поэтов: Горбовский, Кушнер, Тарутин, Агеев. Вся молодая поэзия Ленинграда — воспитанники Глеба Семенова. Он, что же, учит людей писать? Нет. Он говорит, что просто каждый пятый геолог — поэт, нужно лишь уметь его направить. Пока Семенов еще не знает, являются ли зиловцы поэтами, но полагает, что если они научатся отличать плохие стихи от хороших, любить хорошие и толково объяснять, почему те им нравятся, то его задача как консультанта по поэзии будет выполнена.