По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)
Ян Кос застучал ключом.
Через короткое время пришёл не менее короткий ответ: «Консерватория — Музыкантам. Удачи. Надеемся на бурные и продолжительные аплодисменты. Ректор».
Утром, только рассвело, позавтракали и принялись за устройство запасной базы. Примерное расположение определили ещё в Москве, теперь нужно было решить окончательно.
Для начала Максим послал разведку — Николаева и Озерова. Опытные люди тундры и леса ушли на лыжах на восток, прихватив палатку и печку. Через два часа по своей лыжне вернулся Николаев и сообщил, что место найдено. Примерно в десяти километрах от заимки к востоку с небольшим отклонением на юг.
— Там удобно, — сообщил якут-снайпер. — Речная стрелка, значит, вода под рукой. Реки небольшие, лёд уже встал, но прорубь сделать легко. Сама стрелка густо заросла лесом, в центре полянка. Как раз для палатки. Рядом сосна высокая, крепкая, наблюдательный пункт можно оборудовать, далеко видно будет. Савватий остался палатку ставить и дрова заготавливать.
— Отлично, — сказал Максим. — Николаев, Герсамия, грузимся и на лыжи! Кос, ты здесь. Стереги рацию и заимку. Если, не приведи господь, немцы — хватай рацию, оружие и уходи по нашим следам. Мы их там все вместе встретим. Но это вряд ли, не сунутся сюда немцы. Пока во всяком случае.
— А если наши, русские? — спросил поляк.
— Сам смотри. Если решишь, что свой — пусть идёт. Если нет — убей и тело спрячь.
— Есть, командир, — сказал радист.
— А если он ошибётся? — негромко спросил Герсамия.
— Не ошибусь, — ответил Кос. — Я в Испании воевал, в тринадцатой польской интербригаде имени Ярослава Домбровского. Был под Гвадалахарой, форсировал Эбро. На предателей насмотрелся, сразу вижу.
— Как скажешь, кацо [20], — сказал Герсамия
Уже начало понемногу смеркаться, когда закончили с оборудованием запасной базы. Пора было отправляться в город на разведку.
Максим переоделся в форму немецкого пехотного обер-лейтенанта, встал на лыжи. До опушки его сопровождал неутомимый Николаев. На всякий случай.
Никаких непредвиденных случаев, слава богу, не произошло. Погода оставалась довольно мягкой, мороз держался в пределах минус пяти-минус шести градусов. С неба сеялся мелкий и редкий снежок.
Максим вошёл в город с востока, перейдя Бознянское озеро по уже крепкому льду (Николаев остался на другом берегу).
Перебрался через железнодорожные пути и углубился в переулки.
Шёл твёрдым шагом уверенного в себе человека, немецкого офицера, победителя.
Он знал, что комендантский час начинается с наступлением темноты, и немцы расстреляют всякого местного, кто без соответствующего разрешения окажется на улице (такие разрешения выдавались только тем, кто работал на немцев и должен был задерживаться на работе до определённого часа).
Однако его это не касалось.
Вряд ли немецкий патруль, буде таковой случится, остановит для проверки документов щеголеватого пехотного обер-лейтенанта, шагающего куда-то по своим делам. А если и задержит, то документы у него в полном порядке. И языком он владеет не хуже любого немца.
Глава семнадцатая
На патруль он всё-таки наткнулся.
Двое солдат в сопровождении фельдфебеля вывернули из-за угла, подсвечивая себе дорогу фонариком.
Максим остановился.
Луч фонарика скользнул по нему, ушёл в сторону.
Патруль остановился, солдаты вытянулись, вскинули ладони к козырькам, отдавая честь.
Максим небрежно откозырял в ответ:
— Вольно, парни. Как хорошо, что я вас встретил. Вы давно в этой дыре?
— Две недели, герр обер-лейтенант, — почтительно ответил фельдфебель.
— Я только прибыл. И слегка заплутал.
— А куда вам нужно, герр обер-лейтенант?
— Мне сказали, где-то здесь неподалёку есть бордель, — Максим расслабленно повёл рукой, разыгрывая слегка выпившего человека.
— Офицерский, — уверенно ответил фельфебель. — Так вы правильно идёте. Сейчас прямо, потом справа увидите церковь. Сразу за ней — двухэтажный кирпичный дом. Это он и есть.
— Благодарю, фельдфебель.
— Согрейтесь там за нас, герр обер-лейтенант, — позволил себе небольшую вольность фельдфебель.
— Мой совет, — ответил Максим. — Живее двигайтесь, сразу станет теплее. Знаете, как русские говорят?
— Как?
— Не догоним, так хоть согреемся, — Максим засмеялся пьяным смехом.
— Было бы кого догонять… — пробормотал фельдфебель.
Всё-таки, он был туповат.
— Как этого — кого? Русских догонять, русских. Они бегут — мы догоняем. Заодно и согреваемся. Всё ясно?
— Jawohl! — щёлкнул каблуками фельдфебель.
— Молодец, похвалил Максим. Вытащил из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку с коньяком, приложился к ней, похлопал фельдфебеля по плечу и двинулся дальше преувеличенно твёрдым шагом.
Миновал церковь, указанный двухэтажный дом, пересёк бывшую улицу Ленина и вскоре остановился у невзрачного одноэтажного дома за деревянным забором. В окошке дома теплился свет, там горела свеча. Перед домом, на улице, росла большая липа.
Он прислонился к стволу дерева, сливаясь с ним, и постоял так некоторое время, вслушиваясь и вглядываясь в окружающее пространство.
Никого.
Только пахнет горелым от разрушенного авиабомбой дома на другой стороне улицы, да где-то далеко брешет собака.
Доносится хлопок выстрела, собака визжит и затихает.
Убили.
Он открыл калитку и вошёл. Здесь тоже была собака — вон там, справа, в будке. Сидит тихо, не лает.
Молодец, умный пёс.
Максим тенью скользнул к двери, постучал негромко. Один раз и, после, паузы ещё трижды: тук, тук-тук-тук.
— Кто? — раздался мужской голос.
— Macht auf, — сказал Максим и добавил, имитируя акцент. — Открыффай.
Лязгнул засов, дверь открылась.
Не спрашивая разрешения, Максим шагнул внутрь и быстро закрыл за собой дверь. Снял фуражку.
— Акулич Василий Степанович? — осведомился уже без всякого акцента.
Перед ним со свечой в подсвечнике стоял невысокий кряжистый мужчина, облачённый в холщёвые серые штаны и такую же рубаху. На ногах чуни [21]. Года пятьдесят три-пятьдесят четыре. Седой, бритый, вислоусый.
— Это я, — ответил мужчина.
— Николай, — Максим протянул руку. — Вас должны были предупредить о моём визите.
— Да, конечно, — в глазах мужчины заплясал радостный огонёк. — Ждём вас, проходите.
Максим посмотрел на свои сапоги.
— Не разувайтесь, — сказал Акулич. Обернулся к комнате, позвал: — Марфа! У нас гости, придумай что-нибудь на стол.
— Отставить стол, — сказал Максим. — Вам самим есть нечего, а я не голоден. Вот, держите, — он вытащил из карманов шинели две банки мясных консервов, передал хозяину. — Всё-таки я, пожалуй, разуюсь и разденусь. Тепло у вас.
— Спасибо… — растерянно сказал Акулич.
Максим снял шинель и сапоги, прошёл в комнату. Пол был чистый, дощатый. Топилась печь. На столе горела ещё одна свеча. За столом сидела Марфа — девочка лет четырнадцати с хмурым лицом. Красавицей её назвать было нельзя, но и дурнушкой тоже. На столе перед ней лежала раскрытая книга. Стихи.
Максим чуть прищурился и прочёл про себя несколько строк:
'Я к ней — и пламень роковойЗа дерзкий взор мне был наградой,И я любовь узнал душойС ее небесною отрадой,С ее мучительной тоской'— Дочь моя, Марфа, — представил хозяин. — Марфа, это Николай… как вас по отчеству?
— Неважно, — сказал Максим. — Просто Николай.
— Здравствуйте, — поздоровалась Марфа, вставая со стула.
— Добрый вечер, — ответил Максим. — Пушкина читаете? Это хорошо.