Дочь атамана

— Александра Александровна… — растерзанный Михаил Алексеевич все же нашел в себе силы постараться ее урезонить: — Вам же дурно сейчас станет, не нужно так волноваться…
— Не нужно? Я никогда, никогда не встану между вами и детьми вашими! И деду не позволю вставать. И никогда вы более не станете никого и ничего терять!
Тут Саша поняла, что и правда задыхается, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, и спасительная мысль молнией сверкнула в голове.
— Ах, — пролепетала она и запрокинула голову, обмякая на стуле.
— Вот так театр, — крякнул дед, — Саша, я не верю в сей фарс!
— Александра Александровна слишком туго затянута, — озабоченно сказал Михаил Алексеевич, подхватывая ее за плечи и уберегая от падения. — Неудивительно, что вот-вот потеряет сознание. Следует уложить ее в кровать и позвать служанку, чтобы позаботиться…
— Потеряет сознание? — тут дед наконец переполошился. Саша уж было решила, что напрасно она дурака валяет.
Более всего на свете ее родные пугались, когда она болела, — уж очень свежи были воспоминания о том, какой слабой Саша пришла на свет.
Дед тут же подхватил ее на руки — силы в нем по-прежнем было немерено, — понес куда-то, а Саша дышала тихо-тихо, с трудом успокаивая бурлящую кровь.
Мерзко, отвратительно, невыносимо повел себя старый атаман!
Разве любовь не должна нести радость и утешение? Отчего люди заставляют страдать друг друга безо всякой на то причины?
Только подумав об этом, Саша ощутила, как слезы покатились из ее закрытых глаз, дед тут же негромко ругнулся и уложил ее на что-то мягкое. Провел шершавыми пальцами по мокрым скулам.
— Ну только не реви, — взмолился он покаянно. — Что же сразу реветь-то! Проверить твоего лекаря надобно было? Надобно…
Тут Саша зарыдала уже в полный голос, уткнувшись носом в подушку. И не потому, что хотела разжалобить деда, а потому, что знала: отныне вопрос, кого выбрал бы Михаил Алексеевич, станет мучить ее до конца дней.
— Будет-будет, — ворчливо пророкотал дед, — я позову кого-нибудь. Пусть тебя переоденут.
— Да не надо кого-нибудь, — Саша слепо вцепилась в его руку, не позволяя сбежать.
Он снял с нее парик, дернул за усы, отклеивая их, погладил по голове.
— Ты подумай сама, девонька, между вами ведь пропасть. Он же по годам мне ровесник, Саша! Не противно тебе? Ты на оболочку-то не смотри, ты внутрь глянь! Внутри-то, Саша, старик.
— Ничего и не старик, — тут она села, утирая слезы, притихая, и на нее немедленно напала икота. — Вы не понимаете просто… просто… я все равно…
— Все равно ей, — дед покачал головой. — Представляешь, что отец твой скажет?
— А вы отец отца моего! Усмирите его!
— Вот тебя легко ли усмирить? И Сашка такой же! Все мы одной бешеной породы.
— Ну тогда я с папой сама справлюсь. Вы, главное, не мешайте!
Он вздохнул: тяжело, устало, расстроенно.
— Ну вы же сами меня ему предлагали, — напомнила Саша, — теперь-то что?
— А теперь мне жалко тебя, блаженную. Ведь не пуговицы берешь, мужа! А ну как всю жизнь себе изломаешь?
— Ну, тогда вы найдете способ избавить Александру Александровну от обузы ее, — вдруг раздался голос Михаила Алексеевича. Саша взвизгнула, вообразив себе, какое удручающее зрелище собой представляет — опухшая, зареванная, икающая, — и закрыла лицо руками.
— И найду, — угрожающе произнес дед.
— Я принес вам воды, — кажется, Михаил Алексеевич приблизился к дивану. Они в одной из малых гостиных, сообразила Саша. Звуки музыки здесь были громче, надрывались скрипки. — Пейте маленькими глотками.
— Не буду, — отказалась она, — мне и без того хорошо.
— Лекарь прав, — задумчиво проговорил дед, приободрившись, — если твое замужество выйдет несчастливым, то я запросто оставлю тебя вдовой, Саша.
— Господи, — она раздраженно фыркнула, вспомнила, что Михаил Алексеевич видел ее в куда более ужасающем состоянии и даже шил изнутри, отняла руки от лица и взяла стакан. Зубы стукнули о стекло. — Сил моих с вами нету! Угрозы да угрозы! Михаил Алексеевич вовсе на нас не похож! Он под кнут шагнул добровольно, хоть ведь мог защититься, объясниться… нет, нет! А вы — всё принуждением да злобой решить хотите.
 
— Ну здрасьте, — обиделся дед, — уже и Лядовы не по душе тебе, Саша? Чего теперь тебе надобно, девка?
— Вот его и надобно, — она ткнула палец в неподвижного Михаила Алексеевича, собранного, вернувшего свое хладнокровие, — вместе с детьми его, и сельской лечебницей, и…
Тут он изумленно глянул на нее, и Саша вспомнила, что ведь не обсуждали они это. Она сама догадалась в тот день, когда к деревенскому старосте ходили, — уж больно увлеченно Михаил Алексеевич с крестьянами возился.
Он склонил голову, настороженный, упрямый, смурной.
— И действительно, Василий Никифорович, открыть бы больничку да школу… мне ведь и сруба деревянного хватит, а земли у вас вдосталь.
— Свалился бессребреник на мою голову, — проворчал дед, но уже сдаваясь, смиряясь. — Пустишь нас по миру — голову откручу! А сруб свой ставь, нехитрое дело. Только это зимой время на всякие глупости есть, а наступит весна — невпроворот дел у управляющего имением.
— Я успею, — заверил его Михаил Алексеевич с легкой улыбкой.
— Посмотрим, посмотрим, языком чесать все горазды!
Саша поставила стакан на пол и прильнула к дедовской груди, ластясь, подлизываясь.
— Миленький мой, любименький, — заворковала она нежно, — зато будут вам наследники, как вы и хотели! Видите, как послушна ваша внучка, как заботлива! Стоило вам приказать — и я мигом исполнять бросилась, лишь бы вам в радость…
— Ой лиса, — однако он не стал отталкивать ее, прижал к себе покрепче, погладил по спине, — Патрикеевна! Нет с тобой сладу, Саша, одна ты у нас с сыном радость, вот и балована, вот и перелюблена.
— А кому еще меня любить? Мамы нет, другой дед угробить норовит! Только вы с папой, да вот Михаил Алексеевич теперича…
— Ты этого мерзавца дедом не смей называть, — тут же посуровел старый атаман. — Карлуша тебе душегуб, а не родная кровь!
— Один ты у меня, один, — тут же согласилась Саша, — самый добрый, самый хороший!
Тут он засмеялся, махнул на нее рукой и предложил Михаилу Алексеевичу выпить анисовки, раз уж такое дело.
На бал Саша не стала возвращаться, переоделась в ночное да и забралась в постель в своей комнатке. Только отправила Михаила Алексеевича подглядеть, как там Изабелла Наумовна. «Пляшет с Александром Васильевичем», — доложил он слегка заплетающимся голосом и отправился далее пить с ее дедом.
На том Саша и успокоилась.
Дом сотрясался от менуэтов и полонезов, а она лежала и дремала, и все мерещились ей всякие ужасы. А если папенька к барьеру Михаила Алексеевича пригласит? А если ударит? А если сошлет на рудники?
С дедом-то едва-едва удалось совладать, а тот хоть мечтал о ее замужестве!
Надобно предупредить Михаила Алексеевича, чтобы один к отцу и не думал соваться, успела подумать Саша и забылась тревожным сном.
А проснулась от шепота Изабеллы Наумовны:
— Саша, Саша, ну хватить тебе дрыхнуть сурком!
Взволнованная, пританцовывающая гувернантка в неверном утреннем свете казалась сотканной из теней.
— Беллочка Наумовна, — простонала Саша, раздирая глаза, — вы еще не ложились! Подите сюда, я вас расшнурую, бедная вы моя, бедная, поди на ногах еле стоите.
Она спрыгнула на холодный пол, повернула гувернантку спиной к себе.
— Мы танцевали, Саша, ах, как мы танцевали! Александр Васильевич всем представлял меня как маркизу де Ламонд, прибывшую в столицу исключительно на святки. Мол, решила посмотреть на варварские обычаи… Это было так весело, Саша, — перестать быть гувернанткой-невидимкой!
Саша не спешила разделять эти восторги.
Она знала отца — он любил розыгрыши и шутки. Представить гувернантку высшему обществу как иноземную аристократку могло показаться ему крайне забавным, но думал ли он в эту ночь о чувствах Изабеллы Наумовны?