Сожги мою тишину

Что я творю, твою мать?
Ещё мгновение, и я отпустил цепочку. На шее девушки остался тонкий красный след. И внутри всё сжалось, скрутилось в тугой ком. Это сделал я. Чёрт!
Развернувшись, я быстро вышел.
Домой мы ехали молча.
На перекрёстке встали на красный свет, и я мазнул по девушке взглядом.
Её щёки были мокрыми. Слёзы текли по скулам, подбородку, капали на чёрное платье. И всё это беззвучно. Элара даже не вытирала их. Просто сидела и плакала.
  
Я ничего не сказал, поскольку слов не найти. Как объяснить, что она мне нравится, и в то же время рассказать, что мне нужны от неё документы отца, что Аксель давит и не даст нам быть вместе, что я пытаюсь её вытащить, и сам не знаю, получится ли? А эти чувства мешают соображать. Меня затягивает в них, и я одновременно всеми лапами сопротивляюсь, чтобы не разорвать себе сердце, если план пойдёт по одному месту.
Поэтому я молчал.
Дома бросил пиджак на кресло. Не раздеваясь, налил виски и выпил.
Чёрт!
Достав из кармана салфетку, я развернул её и снова перечитал.
Элара подписалась, как Линд, а не как Ван дер Хольт. Потому что не считает себя моей. Правильно. Какой нормальный человек стал бы.
Я посмотрел на свои длинные пальцы, широкие ладони и сбитые костяшки. На левом запястье красовались четыре полумесяца от её ногтей. Этими руками я сегодня держал её бедро и наматывал цепочку.
Наверное отец когда-то делал то же самое с моей матерью. Не знаю, наматывал ли он цепочку, но создал из неё вещь. Каждый день, пока она не сняла кольцо и не перестала существовать.
Мама, прости. Я стал им.
 
Глава 11
 
Элара
Я не выходила из комнаты четыре дня после банкета. Не играла на рояле, не писала записок и даже не смотрела в окно. Просто лежала на кровати, погружаясь в бездну.
На шее уже давно зажил след от цепочки, но как будто он фантомно зудел по ночам. И я трогала его в темноте, чтобы не забыть и перестать оправдывать Рейна.
Мозг уже пытался это сделать. Подлый и предательский разум говорил, что мужчина спас меня, привёз рояль, защитил от Эла. Но ведь так же он держал меня за цепочку, как собаку, трогал моё бедро при чужих людях и хотел присвоить только себе.
Какой удобный мир выстроил себе Рейн. И родственникам не отказывал, и женщину желал поиметь.
Я не плакала. Слёзы давно кончились. Осталась сухая усталость, от которой нельзя отдохнуть.
По ночам я думала об отце.
Его лицо уже расплывалось в памяти. Я пыталась удержать, но черты ускользали. Помню только большие и тёплые руки. В последний вечер он обнял меня крепче обычного и сказал что-то про новую пьесу.
Тетрадь. Она лежала на моём столе, в комнате. А её больше нет.
Папа исписал ноты своим почерком. Это последнее, чего касались его руки, перед тем, как они стали мёртвыми.
Попросить Рейна их привезти?
Смешно. Разумеется, он откажет. Как и с моими вещами сделает, просто купит всё новое.
Я перевернулась набок и прижала здоровую руку к груди. Гипс давил и чесался. Через месяц его снимут, и я снова смогу играть обеими руками. Если бы была папина пьеса, то и её сыграла бы.
Если доживу.
На пятый день Марта принесла завтрак, поставила поднос на стол и долго мялась у двери.
Да, я не особо хорошо питалась. Не хотелось.
Я села на кровати и посмотрела на неё. Женщина выглядела обеспокоенной.
– Поешь, – пробормотала она. – Пожалуйста.
Но я не двигалась. Тогда Марта подошла и взяла мою здоровую руку. Её голубые глаза смотрели строго, но как-то по-доброму.
– В доме неспокойно, – проскрежетала женщина. – Аксель давит на всех. – Она замолчала, а после добавила: – Рейн не такой, как они. Было время, и я думала, все в этой семье одинаковые. Но я ошибалась.
Я выдернула ладонь. Не желала ничего о нём слышать. Снова обманываться? Ни за что! Но одно не ускользнуло от моего внимания: Марта говорила это со странным выражением лица, как будто знала какую-то тайну и скрывала.
– Ты всё равно поешь. А то скоро так совсем от тебя ничего не останется.
Женщина быстро вышла, а я посмотрела на завтрак. Как всегда: овсянка, тост, чай, заботливо нарезанное яблоко.
Марта тоже в клетке. И она молчит, потому что в этом доме – это единственный способ выжить.
Я съела яблоко. Встала. Впервые за пять дней открыла дверь.
Куда мне идти? К роялю? В комнату, которую я считала убежищем.
Но только войдя в дверь, я остановилась как вкопанная.
В кресле у окна расположился… Аксель.
Он будто ворвался в моё безопасное место, и мир на секунду замер. Мне стало трудно дышать.
Мужчина же сидел спокойно, закинув ногу на ногу, в руках вертел телефон. Он будто ждал меня. Всем своим видом показывал, что это его комната, кресло и даже воздух.
Сколько он здесь? Минуту? Час?
– А вот и ты. – Аксель убрал телефон и посмотрел на меня. Светлые глаза замораживали холодом, а от аккуратной улыбки ползли мурашки по спине. – Я уже думал, ты решила навсегда остаться в своей спальне. Было бы жаль.
Мои ноги приросли к полу. Сердце заколотилось в горле. Каждая клетка тела кричала, что надо бежать. Но некуда. Снаружи его люди. Это его мир.
Мужчина медленно встал, подошёл к роялю и провёл пальцами по крышке. Казалось, он гладит его перед тем, как сломать.
– Красивый инструмент, – протянул Аксель задумчиво. – Рейн для тебя постарался. Мой брат бывает… сентиментальным. Это его слабость. Одна из многих.
Он поднял крышку и нажал клавишу. Безвольная ми зазвенела в воздухе.
– Я слышал, ты хорошо играешь. Очень хорошо. Отец тебя учил?
Вопрос прозвучал невинно и почти тепло. Но я видела его глаза. В них сплошной лёд. А под ним чёрная вода.
Я не могла пошевелиться, просто смотрела на него.
– Мне рассказывали, что Ивор увлекался музыкой. Писал пьесы для дочери. – Аксель улыбнулся. – Трогательно. Наверное, у вас был свой маленький мир, да? Свой язык?
В лицо бросилась кровь. Откуда?.. Он не может знать. Просто прощупывает. Закидывает крючки и смотрит, дёрнусь ли я.
Я выстояла и не шелохнулась. Только сердце билось о рёбра.
Аксель повернулся ко мне и шагнул.
– Когда снимут гипс, ты снова сможешь играть. Это, сколько? Месяц? Полтора? – Он наклонил голову набок. – Я подожду. Я терпеливый. И когда ты снова сядешь за эти клавиши, ты сыграешь для меня. Всё, что папа написал. Каждую ноту.
Мужчина замолчал, давая мне переварить сказанное. Но я не могла. Сейчас мой мозг хотел только убежать.
– А если окажется, что играть нечего…
Он хлопнул крышкой рояля, и я вздрогнула. Его пальцы снова провели ласково по поверхности.
– Хрупкий инструмент. Правда?
Мужчина улыбнулся мне как-то по-дружески, но от этого бил озноб. А потом он тихо вышел.
Я стояла посреди комнаты и не могла пошевелиться. Ноги тряслись. Дыхание застряло где-то между рёбрами.
Он не кричал. Не бил. Не хватал. Просто трогал мой рояль и говорил тихим голосом. И я испугалась его больше, чем Эла с пистолетом.
Потому что Эл – тупая сила. А Аксель был часовым механизмом, который тикает, и ты не знаешь, когда рванёт.
И у меня есть всего месяц или полтора. После этого приговор исполнится.
Через несколько минут я услышала сдавленный голос Рейна в коридоре и подошла к двери.
– Какого хрена ты делал в моём крыле?
– Навещал невестку, – спокойно ответил Аксель. – Разве нельзя?
– Мы договорились!
– Ты договорился. А я делаю то, что считаю нужным.
Послышался глухой звук удара. Я чуть приоткрыла дверь: Рейн прижимал Акселя к стене за рубашку. Его костяшки побелели, а лицо так напряглось, что я видела пульсирующую жилку на шее. Казалось, Рейн занимал весь коридор. Он шире и мощнее, но Аксель смотрел на него совершенно невозмутимо. В этом доме сила ничего не решает.
  
– Закончил? – тихо спросил Аксель.
Рейн дышал тяжело. Его грудь вздымалась. Пальцы сминали дорогую ткань одежды.