Инженер Петра Великого 14 (СИ)
Перекрестившись и плюнув в нашу сторону, священник ушел рыдать в ризницу. И как еще не замерз, бедолага?
Без сварки и с бесполезной на тридцатиградусном морозе пайкой — олово просто крошилось — пришлось импровизировать, воскрешая технологии древних. Прямо на паперти запылали огромные костры из обозного топлива. Разогрев стыки до малинового свечения, мы вбивали трубы одну в другую «на горячую», цинично используя то самое тепловое расширение, о котором так пекся теоретик Дюпре. Стыки мотали паклей, вымоченной в свинцовом сурике и льняном масле — дедовский надежный метод. Поверх набивали железные бандажи, которые кузнецы ковали тут же, выбивая зубами дробь от холода.
В итоге по полу пополз уродливый, горбатый голем из водостоков и пушек, зато он был герметичен.
Самым сложным оказалось подключение. «Бурлак» загнали вплотную к стене собора. Накренившись, как подбитый танк, он тяжело дышал паром.
Сняв кожух и отсоединив приводной вал, мы перенаправили всю ярость котла с поршней в нашу монструозную систему. Я командовал, заменяя технические термины отборным матом и жестами.
— Эй, Митрич! Тащи сюда колено! Да не то, кривое! Вон то, буквой «зю»!
— Куда его, Гришка?
— К пузу машине прилаживай! Где пар выходит! И глиной, глиной мажь гуще, чтоб не свистело!
Дюпре нарезал круги, кутаясь в шубу и причитая, но вмешиваться не решался. Я не знаю почему меня слушались, возможно Меншиков провел «беседу», либо моя уверенность их заражала.
— Безумие! — бормотал Дюпре, наблюдая, как мы врезаем фальконет в выходной патрубок котла через систему фланцев на клиньях. — Замкнутый контур без клапанов сброса! Упругость жидкости! Она выбьет заглушки!
Я слышал его. И понимал, что он прав. Резкое закрытие крана или воздушная пробка — и волна давления пойдет назад, разнеся котел к чертям собачьим. Плюс тепловое расширение воды: если системе не дать «подышать», она лопнет.
Нужен расширительный бак. И демпфер.
Пока Дюпре, брызжа слюной, доказывал Меншикову, что «эта русская печка» убьет всех, я тихонько слинял. Нарочито громко шмыгнув носом, гаркнул солдатам:
— Эй, дубины! Тащите бочку наверх! Надо воды натаскать, вдруг крыша загорится!
Прихватив двух парней покрепче и пустую винную бочку, я полез на колокольню. На чердаке, продуваемом ледяным ветром и пахнущем голубиным пометом, проходила верхняя точка нашей системы — «обратка».
— Руби здесь! — я указал на трубу.
Солдаты пробили отверстие. Водрузив бочку на балки, мы врезали ее в систему грубо, через свинцовый рукав на проволоке, оставив верх открытым.
— Зачем это, Гриш? — спросил один из солдат, утирая пот грязной рукавицей.
— А чтоб дышало, — ответил я максимально просто. — Вода, она ж как баба — ей простор нужен. Нагреется — попрет вверх. А тут ей место есть. Поплещется в бочке и успокоится. И не порвет ничего.
Внизу меня уже ждал Дюпре. Задрав голову к чердачному окну, он прищурился от подозрения:
— Зачем вы затащили туда бочку? Я видел. Вы врезали ее в контур. Это нарушает структуру! Давление упадет!
Почесав затылок грязной пятерней и оставив на лбу жирную полосу сажи, я состроил максимально идиотскую мину. Я уже наслаждался этой ролью перед Дюпре. Вот ведь француз, никак не узнает Смирнова во мне.
— Так это… барин. На всякий случай.
— Какой случай?
— Ну, пожар ежели. — Я шмыгнул носом и вытер руку об штаны. — Так велели. Говорят, если пожар будет, вода должна быть на высоте. Чтоб, значит, самотеком тушить, если крыша займется. Мы и поставили. Пусть стоит, хлеба не просит. А что врезали… так чтоб вода не мерзла. Теплая-то она всяко лучше.
Одарив меня взглядом, каким смотрят на буйнопомешанных, Дюпре прошептал:
— Пожар… в такой мороз… Чушь.
Махнув рукой, он ретировался, бормоча проклятия на смеси французского и латыни. Академик не понял. Зажатый в тиски высокой науки разум не смог разглядеть в грязной винной бочке элегантное решение проблемы — расширительный бак открытого типа. Для него система обязана иметь манометры и клапаны, а принцип сообщающихся сосудов казался слишком примитивным.
Я выдохнул. Маска дурачка сработала. Пока.
К вечеру монстр был готов. Трубы, укутанные в тряпки и кошму, змеились по полу собора, карабкались на стены, свиваясь в причудливые петли. Уродливая, грубая, но замкнутая система циркуляции.
Кочегары у «Бурлака» замерли с лопатами. Меншиков перекрестился.
— Ну, с Богом. Запускай, Гришка.
Подойдя к вентилю — самодельному, сварному, тугому, — я шепнул машине одними губами:
— Давай, родная. Не подведи.
И налег на колесо. Трубы дрогнули, отозвавшись гулом, похожим на стон пробуждающегося зверя. Тепло пошло.
Вентиль подался с противным скрежетом, напоминающим визг несмазанной петли на воротах ада. Металл под ладонью напрягся, вибрируя от пущенного давления, и дрожь эта мгновенно передалась по всей длине магистрали. За стеной глухо рявкнул «Бурлак», выплевывая в небо клуб жирной копоти — сигнал кочегарам швырять в топку остатки церковных скамей. Давление пошло.
Отступив на шаг, я вытер вспотевшие ладони о штаны. Момент истины. Либо швы разойдутся, обварив нас кипятком, либо…
Первый звук напоминал удар кузнечного молота по пустой бочке — вода, подгоняемая насосом, с размаху врезалась в стыки. Где-то под потолком, в свинцовой муфте, предательски зашипело, но тут же смолкло: разбухшая от влаги и масла пакля намертво закупорила щель. А следом трубы запели. Низкий, утробный гул, похожий на воркование гигантского механического голубя, наполнил собор. Циркуляция началась.
Двигаясь вдоль контура, я касался металла тыльной стороной ладони. Ледяная сталь обжигала кожу. Еще холодно… И вдруг — живое тепло. Сначала робкое, едва пробивающееся сквозь слои тряпья, оно стремительно наливалось силой, превращаясь в жар. Змеевик, черным уродливым удавом опоясавший стены храма, ожил.
Но раскаленная труба — это лишь полдела. Она создает тепловую подушку вокруг себя, но в огромном объеме собора это капля в море. Теплый воздух лениво поползет вверх, под купол, греть святых на фресках, пока люди на ледяном полу продолжат коченеть. Нужна тяга. Нужен ветер, который сорвет тепло с металла и швырнет его в углы, перемешивая слои.
— Железо! — гаркнул я на солдат, перекрикивая гул в трубах. — Тащите листы!
Кряхтя и матерясь, гренадеры выволокли ржавые, гнутые листы с «Бурлака».
— Ставь! — я тыкал пальцем, размечая точки. — Вертикально! Вдоль труб! От пола вершок отступи, и сверху чтоб дыра была!
Мы городили странные, нелепые конструкции. Железные экраны закрывали трубы, образуя примитивные короба. Снизу — щель для забора холодного воздуха, сверху — открытый раструб.
Нервы Анри Дюпре, наблюдавшего за этим балаганом с выражением брезгливого ужаса, лопнули. Подскочив, он вцепился в рукав моего тулупа:
— Ты что творишь⁈ — брызжа слюной, зашипел француз.
Выдернув рукав и изобразив испуг пополам с тупой исполнительностью, я втянул голову в плечи и попятился:
— Так это… барин. Чтоб народ не пожегся. Труба-то, вона, кипяток, аж шипит, если плюнуть. А тут детишки, бабы… Прислонится кто спьяну или сослепу — волдыри будут, кожа слезет. Ограждение, значит. Порядок такой.
— Какой порядок⁈ — взвыл француз, хватаясь за голову. — Они здесь замерзают! Им нужно тепло! Ты убиваешь эффективность! Сними это немедленно!
Эффективность я как раз создаю, умник, но вслух заныл:
— Не вели казнить, барин! Меншиков приказал — чтоб без травм. А железо… оно ж нагреется, тоже греть будет. Авось не замерзнут.
Плюнув мне под ноги, Дюпре отошел, бормоча проклятия. Для него я был безнадежен. Он видел в этих листах только глупость деревенщины, не понимая, что я строю простейший конвектор. Холодный воздух, самый тяжелый, будет засасываться снизу. Попадая в узкое пространство между раскаленной трубой и листом, он моментально нагреется, расширится и с огромной скоростью вылетит сверху, упираясь в потолок и создавая принудительную циркуляцию. Тяга. Элементарная термодинамика, до которой его красивые книжки дойдут лет через сто.