Инженер Петра Великого 14 (СИ)
— Договорились.
Петр удовлетворенно хмыкнул.
— Вот и ладно. За работу. Алексашка, проследи, чтобы казначейство растрясло мошну. Этим двоим нужно золото. Горы золота.
Меншиков, сидевший тише воды, тут же оживился.
— Исполню, мин херц! Раз без немцев, так и вовсе экономно выйдет.
Совещание закончилось. Мы расходились, чтобы начать подготовку к самой странной войне в истории России. Войне машин и людей, холодного расчета и ярости. И я нутром чуял: мое «право вето» станет тяжелейшим испытанием для нас обоих.
Закат уже окрасил небо над Невой в багровые тона, когда совещание наконец завершилось. Покинув дворец вместе с Меншиковым, я подставил лицо морозному воздуху, выветривая из головы гул многочасовых споров. Светлейший сиял, как начищенный пятак: урвав жирный кусок пирога в виде будущих подрядов, он пребывал в благостном расположении духа.
— Ну что, Петр Алексеич, — подмигнул он, усаживаясь в роскошную карету. — В твою вотчину?
— Домой, — выдохнул я, устраиваясь напротив.
Колеса, прогрохотав по брусчатке, мягко зашуршали по укатанному снегу тракта. Курс лежал на Игнатовское. Туда, где все начиналось.
Рукав сюртука прошелся по запотевшему стеклу, открывая вид на проплывающие мимо заснеженные поля. Стоило впереди показаться знакомым очертаниям, сердце сбилось с ритма. Старой усадьбы больше не существовало. Её пожрал, переварил и выплюнул в новом обличье город-завод.
Вокруг господского дома сомкнули ряды краснокирпичные корпуса — высокие, с огромными окнами, словно полки на плацу. Лес труб коптил небо жирной сажей, смешивая морозный воздух с едким ароматом серы и сгоревшего угля.
Грохот пробивался даже сквозь бархатную обивку кареты: ритмичное уханье паровых молотов, визг пил, звон металла. Индустриальный монстр не знал сна. Вдоль тракта змеилась лежневка — по обитым железом деревянным рельсам тяжеловесы волокли вереницы вагонеток с рудой. Кузова новые, опрокидывающиеся — чья-то умная голова сэкономила время на разгрузке. Нартов? Или молодежь подросла?
Миновав новые ворота — массивные, железные, с бдительной охраной в форме, а не сонными сторожами, — мы въехали во внутренний двор. Завидев карету Светлейшего, караульные вытянулись в струнку: Меншиков часто наведывался сюда, снимая сливки с «хозяйства покойного друга».
Здесь было тише. Старый дом съежился, выглядел игрушечным на фоне заводских громад. Облупившаяся штукатурка и ржавые водостоки кричали о запустении: все ресурсы уходили в цеха, жилье стало вторичным.
Лакей распахнул дверцу. Ступив на снег, я ощутил предательскую дрожь в коленях. Вернуться с того света — полдела, куда сложнее посмотреть в глаза тем, кто тебя оплакивал.
Меншиков выбрался следом, запахиваясь в шубу.
— Эй! — гаркнул он так, что с крыши сорвалась стая ворон. — Кто там живой? Принимай гостей!
На крыльцо выкатился дворецкий. Узнав гостя, он засуетился, рассыпаясь в поклонах.
— Ваше Сиятельство! Радость-то какая!
На мою фигуру в тени кареты он лишь мазнул равнодушным взглядом. Очередной приживал Светлейшего, безликий «Гришка», которому место на кухне.
— Сбор! — скомандовал Меншиков, по-хозяйски входя в дом. — Начальников цехов, инженеров, мастеров! В Главный зал! У меня для вас новости. И сюрприз.
Савельич умчался исполнять. Вестибюль встретил нас запахом воска, старого дерева и холодом — камин давно не топили.
— Идем, — князь подтолкнул меня к дверям зала. — Пора срывать маски. Только погоди. Пусть соберутся. Я речь толкну, а ты выйдешь. Эффектно чтоб было.
Зал, огромный и пустой, тонул в сером зимнем свете. Мебель сдвинута к стенам, люстры погашены. Я скользнул в самую густую тень за колонну, пока Меншиков занял позицию у камина, приняв позу вершителя судеб.
Минуты тянулись вязко, пока не начали собираться люди.
Первым вошел Андрей Нартов. Год состарил его на пять: осунувшийся, с траурной лентой на рукаве, он сжимал чертежи как щит. В глазах читалась смертельная усталость человека, тащущего непосильный груз. Поклон Меншикову вышел сухим, без тени подобострастия.
Следом появился Анри Дюпре. Француз злился и мерз, кутаясь в плащ. Бурча что-то под нос, он косился на Нартова — видимо, спор продолжался и здесь.
Леонтий Магницкий сдал окончательно. Опираясь на трость, старик тяжело опустился в кресло, парик сбился набок.
Изабелла вошла последней. Строгое черное платье, ни единого украшения. Бледная, с тенями под глазами, она казалась призраком. Игнорируя собравшихся, она сразу отошла к окну, уставившись на дымящие трубы.
Мои «птенцы» — Федька, Гришка и остальные мастера — сбились в кучу, словно сироты, комкая шапки в руках. Привыкнув к разносам, от визита Меншикова они не ждали ничего хорошего.
Вся семья была в сборе. Люди, которых я научил, вдохновил и… бросил. Из своего угла я видел лишь усталость и обреченность. Завод работал, шестеренки крутились, но душа покинула это место вместе со мной.
Выдержав паузу, Меншиков оглядел зал.
— Господа! — голос его загремел под сводами. — Я собрал вас не для брани и не для похвал. Я привез вам… помощь.
Люди подняли головы, но в глазах плескалось лишь усталое безразличие. Очередной иноземец, которого нужно учить с нуля? Или новый приказчик с липкими руками?
— Дела идут в гору, заказов тьма. Однако рук не хватает, как и голов. Петр Алексеевич, царствие ему небесное, — князь размашисто перекрестился, и зал последовал его примеру, а Нартов шмыгнул носом, — оставил богатое наследство. Но кому им править?
Шагнув в сторону, он указал на мой угол.
— Я привез вам нового главного инженера. Мастера из Европы. Человека сметливого. Прошу любить и жаловать.
Десятки глаз уставились в темноту. Из полумрака выступал сутулый силуэт в лакейском платье и нелепом парике. По залу пробежал ропот.
— Лакей? — Дюпре скривился. — Шутите, князь? Ставите над нами слугу?
Нартов нахмурился, в голосе зазвучала сталь:
— Александр Данилович, это… неуместно. Мы справляемся. Нам не нужен надсмотрщик, тем более такой.
Изабелла даже не обернулась. Ей было все равно.
Меншиков лишь хищно улыбнулся:
— А вы не по одежке судите, господа. На дела глядите. Выходи, мастер. Покажись.
Шаг вперед. Я вышел на свет.
Презрение. Недоумение. Раздражение. Они видели Гришку, того самого, что подавал чай в походе.
— Это же… — Дюпре прищурился.
Медленно подняв руки, я сорвал парик и швырнул его на паркет. Спина выпрямилась, хрустнув позвонками, плечи развернулись во всю ширь. Я поднял голову, встречая их взгляды. Передо мной стояли подчиненные, и смотрел я на них по праву хозяина, вернувшегося в свои владения.
Упавший парик поднял облачко пудры. Проведя ладонью по лицу и стирая остатки сажи, я распрямился во весь рост. Ссутуленный, угодливый «Гришка» растворился в воздухе, уступив место Петру Алексеевичу Смирнову. Генералу. Инженеру. Хозяину.
Тишина в зале сгустилась настолько, что шорох мыши в дальнем углу прозвучал бы пушечным выстрелом. Люди замерли, забыв, как дышать, — перед ними стояло воплощенное нарушение законов природы.
Ближе всех стоял Нартов, до белеющих костяшек сжимая бронзовый циркуль. Глаза его распахнулись, словно объективы, пытающиеся сфокусироваться на невозможном; рот ловил воздух, но звук застрял в горле. Попытка моргнуть, прогоняя галлюцинацию, не помогла — призрак не исчезал. Пальцы разжались сами собой. Звон упавшего инструмента о паркет разбил оцепенение, как стекло.
— Петр… Алексеич? — сиплый шепот Андрея резанул по нервам. — Учитель?
— Я, Андрей. Собственной персоной.
Нартов пошатнулся, словно от удара.
— Но как? Мы же… Мы же похоронили… думали — пепел…
Сделав неуверенный, пьяный шаг, он вдруг сорвался с места, врезаясь в меня и судорожно обхватывая руками.
— Живой! — Прокричал Андрей. — Живой, господи! Я знал! Верил! Не мог ты так просто сгореть! Не мог! А они твердили — кости в ящике!
Слезы, которых он не стеснялся, размазывались по моему плечу. Мой лучший ученик, державший на себе завод, людей и производство весь этот адский год, сломался. Предохранительный клапан сорвало, и груз ответственности, вины и траура свалился с его плеч.