Инженер Петра Великого 14 (СИ)

Доминантой композиции, занимая резное кресло во главе стола, возвышался Петр. Рядом — Екатерина в платье цвета спелой вишни, выгодно оттеняющем смуглую кожу. Царь, излучая счастье, пил большими глотками и, активно жестикулируя, живописал Европу.
— … выходим мы к Парижу, а там — туман, хоть ножом режь! — его бас перекрывал звон посуды, работая на низких частотах. — И тишина. А потом как ухнет! Наши «Катрины» сверху гостинцами накрыли! Француз бежал, только пятки сверкали!
  
Бояре и министры внимали с открытыми ртами. Канцлер Гаврила Головкин кивал с такой амплитудой, что пудра с парика осыпалась на камзол, имитируя снегопад. Шафиров, ловя каждое слово монарха, вел стенограмму прямо на манжете. Старая гвардия — Долгорукие, Голицыны, Шереметевы — держали каменные лица, скрывая за масками сложный коктейль из страха, уважения и черной зависти. Победителей не судят, их боятся. Алгоритм простой: пить, улыбаться и молиться, чтобы царский гнев прошел по касательной.
Я отыгрывал роль ветоши. Функция на вечер — «подай-принеси» при свите Меншикова. Ливрейный кафтан с чужого плеча жал в подмышках, а напудренный парик вызывал фантомный зуд, словно в нем завелась цивилизация вшей. Руки оттягивал тяжелый серебряный кувшин с венгерским.
Задача примитивная: режим невидимки. Слиться с обоями. Дождаться финала официальной части, когда гости достигнут кондиции, а Меншиков, сославшись на переутомление, эвакуируется в загородное имение. Меня — в багаж. Оттуда до Игнатовского — один марш-бросок. Там легализация: «Новый мастер из Европы, выписанный Светлейшим». И — свобода. Тишина. Чертежи.
Время, однако, тянулось.
В зале стояла духота. Запахи жареного мяса и дорогого парфюма сливались.
Меншиков, сидящий по правую руку от царя, внешне был в ударе. Остроты, щедрое подливание вина соседям, многозначительные взгляды в конец стола, на Жанетт. Но за фасадом бравады сквозила нервозность. Пальцы нервно перебирали ножку кубка, глаза сканировали пространство.
— А где же Алексей Петрович? — винный угар придал кому-то из бояр суицидальной смелости. Голос пьяный, но вопрос прозвучал отчетливо. — Наместника-то не видать. Поди, почивать изволят?
Ложки застыли на траектории ко ртам. Даже музыка, кажется, сбавила громкость.
Лицо Петра потемнело. Улыбку смыло мгновенно, словно кто-то дернул рубильник настроения.
— Дела у него, — буркнул он, плеснув себе водки. — Государственные. Не чета вашим, трутни. Приедет. Сказал — будет, значит, будет.
Напряжение, правда никуда не делось, накапливаясь статическим электричеством перед разрядом. Встреча отца и сына — сына, который год рулил страной, переформатировал Петербург и запер Россию на замок, — по значимости перевешивала взятие Парижа. Взгляды, слова, реакции — ставки были запредельными.
Слух выхватывал из шума фрагменты разговоров. При слугах говорят свободно, считая нас мебелью.
— Лютует мальчишка, — шептал толстый дьяк соседу, уничтожая осетрину. — Каждый грош на счету. Взятку сунуть страшно — сразу под суд.
— Списки, говорят, составил, — отвечал сосед, нервно оглядываясь. — Кто сколько украл, кто недопоставил. Ждет отца, чтоб на плаху отправить.
— А может, не явится? — вклинился третий, молодой офицер. — Может, он… того? Власть не отдаст? Полки-то ему уже присягали.
— Типун тебе на язык! — шикнули на него.
Я слушал внимательно. Судя по всему, Алексей сконструировал машину. Механизм, работающий на топливе из страха и порядка. И теперь эта машина ждала своего создателя или жертву.
Поймав мой взгляд, Меншиков сделал жест рукой. Я выдвинулся из тени, наклонив кувшин.
— Лей, Гришка, лей, — прошипел он, не поднимая глаз. — Руки ходуном ходят, расплескаю.
От Светлейшего разило вином.
Екатерина, накрыв ладонью руку Петра, пыталась заземлить его напряжение. Улыбаясь и шутя с послами, она продолжала сканировать взглядом двери. Страх был общим. Страх, что хрупкий семейный мир рухнет сегодня вечером.
Время шло. Полночь осталась позади. Пир продолжался, но веселье стало натужным и механическим.
Вдруг двери в зал пришли в движение, пропуская лакея в ливрее Наместника. Короткий обмен фразами с дежурным офицером. Тот выпрямился и двинулся к царскому столу.
Офицер склонился к уху Петра. Царь слушал с каменным лицом.
Двери в дальнем конце зала открылись. Створки ударились о стены. Ворвавшийся сквозняк качнул пламя свечей.
На пороге стоял адъютант Наместника. Набрав воздуха, он гаркнул:
— Его Высочество, Наместник и Наследник Цесаревич Алексей Петрович!
Зал встал. Скрип сотен стульев, шорох шелков и бархата слились в единый шум, тут же оборвавшийся.
В дверном проеме материализовалась фигура. Вместо угловатого юноши, которого я помнил, в зал шагнул хозяин, прибывший с внезапной ревизией.
Облик Наместника являл собой манифест аскетизма. Глухой черный кафтан поглощал свет. Никакого золота, галунов или пошлых позументов. Лишь белое, накрахмаленное до хруста жабо и серебряная звезда Андрея Первозванного. Траурное пятно на пестром, кричащем роскошью фоне выглядело не просто вызовом.
Свои, русые волосы, лишенные пудреного парика, были гладко зачесаны назад, стянутые простой черной лентой. Бледное, с заострившимися чертами лицо напоминало лик фанатика или великого инквизитора. Взгляд — прямой, холодный, стабильный. Никакой робости перед отцом, никакого подобострастия.
Движение началось. Стук каблуков по паркету отсчитывал секунды, как метроном. Цок. Цок. Цок. Живой коридор расступался перед ним волной. Бояре ломали спины в поклонах, офицеры тянулись во фрунт. Он же игнорировал всех, фиксируя взгляд на одной точке — на Петре.
Слившись с группой слуг у дверей, я опустил голову. Голова в плечи, сутулость, поднос с пустыми бокалами в руках — идеальный камуфляж. Я превратился в функцию уборки.
Алексей приближался. Периферийное зрение выхватило полы черного кафтана.
Он поравнялся со мной.
Шаг.
Второй.
Силуэт проплыл мимо. Легкие вытолкнули воздух. Пронесло. Вектор движения направлен к отцу: сейчас начнутся ритуальные объятия, и я смогу раствориться в тенях.
Внезапно метроном каблуков замолк.
Звуковая дорожка оборвалась.
Он остановился в двух шагах за моей спиной.
Спина ощутила тяжесть чужого внимания. Что зацепило? Я не двигался, не дышал, став мебелью.
Сработала интуиция?
Шорох ткани — Алексей медленно разворачивался.
Шаг назад. Нарушение этикета. Он вернулся.
Гайдуки шарахнулись в стороны, создавая вакуум. Встать на пути Наместника не рискнул никто.
Попытка уйти за спину дюжего лакея провалилась — Алексей уже навис рядом.
Взгляд бурил мне спину.
— Повернись, — тихая команда.
Я замер. Выполнение приказа выдаст с головой.
— Повернись! — в голосе вибрация.
Медленно, неестественно плавно я опустил поднос на столик.
Разворот. Лицом к лицу.
Алексей смотрел в упор. Лицо — белый лист мела. Зрачки расширены в черные бездны.
Игнорируя щетину, сбившийся парик и вонючую ливрею, он видел суть.
Зал накрыло гробовой тишиной. Скрипач опустил смычок, флейтист застыл с открытым ртом. Вставший навстречу сыну Петр замер с протянутой рукой. Меншиков, побелев, вжался в кресло, мечтая стать невидимкой.
Алексей протянул руку. Тонкие, нервные пальцы коснулись моего плеча. Тест на реальность. Проверка: не голограмма ли, не призрак.
Резкое движение к голове и рывок.
Парик полетел на пол, взбив облачко пудры.
Я стоял перед ним — стриженый, с остатками грима, в клоунском наряде. Но глаза замаскировать невозможно.
Губы Алексея задрожали. В глазах блеснула влага. Это были слезы мужчины, пережившего потерю, похоронившего, смирившегося — и вдруг столкнувшегося с чудом. Или с чудовищным предательством.
  
Рывок вперед. Вплотную. Он схватил меня за грудки обеими руками, так что затрещала ткань кафтана. Притянул к себе. Лицо обдало сбитым дыханием.