Портрет Дориана Грея
Холлуорд пересек мастерскую и позвонил, чтобы подавали чай.
– Ты, конечно, выпьешь чаю, Дориан? А ты, Гарри? Или тебя не прельщают простые радости?
– Я обожаю простые радости, – ответил лорд Генри. – Они последнее прибежище сложных натур. Но я не терплю сцен. Разве только в театре. Какие вы нелепые создания – и тот, и другой! Интересно, кому пришло в голову, что человек – это разумное животное? Самое скоропалительное суждение из всех! Человек бывает очень разный, но только не разумный. И я даже рад, что это так. Хотя мне не хочется, чтобы вы поссорились из-за картины. Будет гораздо лучше, Бэзил, если ты уступишь ее мне. Этому глупому мальчику она, в общем-то, ни к чему, мне же, напротив, нужна.
– Если ты отдашь ее кому-то другому, Бэзил, я тебя никогда не прощу! – воскликнул Дориан Грей. – И я не позволю называть себя «глупым мальчиком».
– Ты прекрасно знаешь, что картина твоя, Дориан. Я подарил ее тебе еще до того, как написал.
– И вы также знаете, что вели себя несколько глупо, мистер Грей, и что обычно не особенно возражаете, когда вам напоминают о вашей молодости.
– Сегодня утром мне следовало гораздо больше возражать вам, лорд Генри.
– Ах, утром! С тех пор вы многое успели пережить.
Раздался стук в дверь, вошел лакей с чайным подносом и поставил его на японский столик. Послышался звон чашек и блюдец и шипение рифленого григорианского чайника с кипятком. Мальчик-слуга принес два круглых китайских блюда. Дориан Грей подошел к столику и стал разливать чай. Двое приятелей лениво приблизились к нему и принялись разглядывать, что лежит под крышками.
– Давайте пойдем вечером в театр, – предложил лорд Генри. – Наверняка где-нибудь что-нибудь идет. Я обещал быть к ужину в «Уайте» [8], но меня там ждет всего лишь один старый друг, так что я могу телеграфировать ему, что заболел или что лишен возможности прийти в связи с последующей встречей. Пожалуй, это будет самое подходящее объяснение, поскольку поразит его своей откровенностью.
– Терпеть не могу носить фрак, – пробормотал Холлуорд. – А когда его все же наденешь, он так мерзко выглядит.
– Да, – задумчиво отозвался лорд Генри. – Наряды девятнадцатого века отвратительны. Они такие мрачные и гнетущие! Один лишь грех остается поистине ярким явлением современной жизни.
– Право же, Генри, ты не должен говорить подобные вещи при Дориане.
– При каком Дориане? При том, который разливает нам чай, или при том, что на портрете?
– Перед обоими.
– Я бы пошел с вами в театр, лорд Генри, – сказал юноша.
– В таком случае пойдем. Ты составишь нам компанию, Бэзил?
– Скорее всего, у меня не получится. Пожалуй, нет. Много работы.
– Тогда мы с вами пойдем вдвоем, мистер Грей.
– Буду ужасно рад.
Художник закусил губу и с чашкой в руке приблизился к картине.
– Я останусь с настоящим Дорианом, – грустно сказал он.
– Так, значит, это настоящий Дориан? – воскликнул оригинал, с которого был писан портрет, и неспешно подошел к художнику. – Неужели я и впрямь такой?
– Да, именно такой.
– Как это чудно, Бэзил!
– По крайней мере, внешне ты на него похож. А он не изменится, – вздохнул Холлуорд. – Это кое-что да значит.
– Отчего люди так превозносят верность? – воскликнул лорд Генри. – Даже в любви это лишь вопрос физиологии. Верность не имеет никакого отношения к проявлению нашей воли. Молодые люди хотят быть верными, но у них не получается. Старики хотят изменять, но не могут. О чем еще говорить?
– Не ходи сегодня в театр, Дориан, – попросил Холлуорд. – Останься и поужинай со мной.
– Не могу, Бэзил.
– Почему?
– Потому что я обещал лорду Генри, что пойду с ним.
– Если ты сдержишь обещание, он не станет думать о тебе лучше. Сам он свои обещания никогда не выполняет. Прошу тебя, не ходи.
Дориан Грей рассмеялся и покачал головой.
– Умоляю тебя.
Юноша в сомнении посмотрел на лорда Генри, который наблюдал за ними, сидя у чайного столика с довольной улыбкой.
– Но я должен пойти, – ответил Дориан.
– Что ж, хорошо, – сказал Холлуорд, подойдя к столику и поставив на поднос чашку. – Уже довольно поздно, а так как тебе надо переодеться, не стоит терять время. До свидания, Гарри. До свидания, Дориан. Приходи поскорее. Хоть завтра.
– Непременно.
– Ты не забудешь?
– Разумеется, нет, – воскликнул Дориан.
– И вот что… Гарри!
– Да, Бэзил?
– Ты помнишь, о чем я тебя попросил сегодня утром в саду?
– Нет, забыл.
– Я доверяю тебе.
– Хотел бы я доверять сам себе! – смеясь, ответил лорд Генри. – Пойдемте, мистер Грей, мой экипаж ждет. Я могу подвезти вас. До свидания, Бэзил. Денек выдался весьма интересный.
Когда за ними закрылась дверь, художник бросился на оттоманку, и лицо его исказилось от боли.
Глава III
На следующий день в половине первого лорд Генри Уоттон, не торопясь, шел по Керзон-стрит в направлении Олбани, чтобы навестить своего дядюшку, лорда Фермора, добродушного, хоть и немного грубоватого старого холостяка, которого более широкое общество считало эгоистичным, поскольку никакой пользы от него не получало, и который слыл щедрым в светском кругу, ибо кормил тех, кто его развлекал. Его отец служил нашим послом в Мадриде, когда Изабелла [9] была еще совсем юной, а о Приме [10] никто не слышал. Но поскольку ему не предложили возглавить посольство в Париже, он, не стерпев обиду, оставил дипломатическую службу, ибо полагал, что полностью соответствует должности посла благодаря своему происхождению, склонности к безделью, прекрасному английскому языку посылаемых на родину депеш и неумеренной тяге к удовольствиям. Сын, исполнявший обязанности отцовского секретаря, подал прошение об отставке вместе со своим начальником, что некоторые сочли тогда глупостью, и, унаследовав титул несколько месяцев спустя, посвятил себя серьезному изучению великого искусства аристократии – пребывания в полнейшей праздности. У него было два больших городских дома, но он предпочитал жить в меблированных комнатах, поскольку с ними меньше возни. Ел он в основном в клубе. Некоторое внимание уделял управлению своими шахтами в центральных графствах Англии, находя оправдание этому «индустриальному» пороку в том, что добыча угля позволяет джентльмену со всей благопристойностью жечь в собственном камине дрова. В политике он был тори, но только не в те годы, когда тори находились у власти. В этом случае он без всякого снисхождения клеймил их как свору радикалов. Для своего камердинера он был кумиром, однако тот спуску ему не давал, а для большинства родных, которым сам лорд не давал спуску, – сущим кошмаром. Такого человека могла породить только Англия. Впрочем, он не уставал повторять, что страна катится ко всем чертям. Его принципы отличались старомодностью, при этом немало можно сказать в защиту его предрассудков.
Когда лорд Генри вошел в комнату, его дядюшка сидел в грубой охотничьей куртке, курил манильскую сигару и с ворчанием читал «Таймс».
– Итак, Гарри, – сказал старый джентльмен, – что привело тебя в такую рань? Я думал, вы, денди, не встаете раньше двух и не появляетесь на людях раньше пяти.
– Исключительно семейные чувства, уверяю вас, дядя Джордж. Мне от вас кое-что понадобилось.
– Деньги, не иначе, – сказал лорд Фермор с кислой миной. – Что ж, садись и расскажи, в чем дело. Современные молодые люди считают, что деньги – это всё.
– Да, – негромко проговорил лорд Генри, поправляя цветок в петлице, – а состарившись, они знают это наверняка. Но я пришел не за деньгами. Деньги нужны лишь тем, кто платит по счетам, дядюшка, а я никогда не плачу. Капитал младшего сына – это кредит, на него можно прекрасно жить. Кроме того, я имею дело только с поставщиками Дартмура, поэтому мне они не досаждают. Я хочу получить от вас информацию. Разумеется, не полезную, а бесполезную.
