Портрет Дориана Грея
Вдруг лорд Генри остановился и взглянул на стоявший рядом дом. Оказалось, он прошел мимо дома тетушки и потому, улыбнувшись, повернул назад. Когда он вошел в мрачноватый холл, дворецкий сообщил, что все уже приступили к обеду. Отдав лакею шляпу и трость, лорд Генри направился в столовую.
– Как всегда, опаздываешь, Гарри, – попеняла ему тетушка, покачав головой.
Он на ходу придумал подходящее объяснение и, усевшись на свободное место рядом с нею, огляделся, чтобы рассмотреть присутствующих. Дориан, чуть покраснев от радости, застенчиво кивнул ему с другого конца стола. Напротив лорда Генри сидела герцогиня Харли, дама на редкость приятного, добродушного нрава, пользовавшаяся любовью всех своих знакомых. Ее внушительные архитектурные пропорции современные историки назвали бы тучностью, если бы речь не шла о герцогине. По правую руку от нее расположился сэр Томас Бердон, член парламента и радикал, который в общественной жизни всецело поддерживал лидера своей партии, однако в частной жизни предпочитал поддерживать искусство лучших поваров, следуя известному мудрому правилу: идейно быть заодно с либералами, но обедать с консерваторами. Место по левую руку от герцогини занимал мистер Эрскин из Тредли, старый джентльмен большого обаяния и образованности, который, однако, приобрел дурную привычку молчать, поскольку, как однажды он объяснил леди Агате, до тридцати лет успел высказать все, что имел поведать миру. Соседкой самого лорда Генри была миссис Ванделер, одна из давнишних подруг тетушки, женщина поистине святая, но одетая так неаккуратно и безвкусно, что напоминала сборник церковных гимнов с обтрепанным корешком. К счастью, по другую сторону от нее сидел лорд Фодель, чрезвычайно эрудированная посредственность средних лет, с лысиной, которая своей сияющей пустотой напоминала отчет министерства в палате общин. С ним миссис Ванделер беседовала абсолютно искренне, что, как лорд Генри однажды заметил, было непростительной ошибкой – ее допускают все поистине добродетельные люди и никогда не могут от нее полностью избавиться.
– Мы говорим о бедняжке Дартмуре, лорд Генри, – громко сказала герцогиня, приветливо кивнув ему через стол. – Вы думаете, он и вправду женится на этой поразительной молодой женщине?
– Полагаю, она решила сделать ему предложение, герцогиня.
– Какой ужас! – воскликнула леди Агата. – Право же, кто-то должен вмешаться!
– Мне сообщили из самых верных источников, что ее отец держит в Америке галантерейный магазин, – с презрительным видом бросил сэр Томас Бердон.
– Мой дядюшка выдвинул предположение о предприятии по заготовке свинины, сэр Томас.
– Галантерея! Что такое американская галантерея? – воскликнула герцогиня, с удивлением воздев к небу свои большие руки.
– Это американские романы, – ответил лорд Генри и положил себе кусочек куропатки.
Герцогиня не совсем его поняла.
– Не обращайте внимания, дорогая, – прошептала ей леди Агата. – Он никогда не говорит, что думает.
– Когда была открыта Америка… – вступил в разговор радикальный член парламента и принялся нудно перечислять факты, связанные с этим событием.
Как все люди, желающие исчерпывающе изложить суть дела, он исчерпал терпение своих слушателей. Вздохнув, герцогиня решила, что пора воспользоваться своей привилегией и прервать его речь.
– Хорошо бы эту Америку вообще не открывали! – воскликнула она. – У наших девушек не осталось никаких шансов. Это нечестно!
– Возможно, ее толком до сих пор еще не открыли, – предположил мистер Эрскин. – Я бы сказал, что ее всего лишь обнаружили.
– Но мне встречалось несколько туземных особей, – рассеянно ответила герцогиня, – и должна признать, некоторые из них были весьма хорошенькие. Одеваются превосходно. Свои туалеты заказывают в Париже. Я и сама была бы не прочь.
– Говорят, когда добродетельный американец умирает, он попадает в Париж, – хихикнул сэр Томас, имевший в запасе немало поношенных нарядов из гардероба Юмора.
– Неужели? А куда же после смерти попадают американские грешники?
– В Америку, – пробормотал лорд Генри.
Сэр Томас нахмурился.
– Боюсь, ваш племянник настроен против этой великой страны, – обратился он к леди Агате. – Я изъездил ее вдоль и поперек в вагонах, предоставленных мне управляющими компаний. В таких вопросах они весьма любезны. Уверяю вас, посещение Америки способствует образованию.
– Так ли уж важно увидеть Чикаго, чтобы стать образованным? – грустно поинтересовался мистер Эрскин. – Меня такое путешествие не особенно привлекает.
Сэр Томас махнул рукой:
– У мистера Эрскина целый мир на книжных полках. Мы же, люди практичные, предпочитаем смотреть, а не читать. Американцы – очень интересный народ. Они крайне разумны. По-моему, это их отличительная черта. Да-да, мистер Эрскин, это весьма разумный народ. Уверяю вас, они люди серьезные.
– Как ужасно! – воскликнул лорд Генри. – Я еще могу смириться с грубой силой, но грубое здравомыслие абсолютно невыносимо. Есть что-то нечестное в его применении. Это удар ниже интеллекта.
– Не понимаю вас, – сказал сэр Томас, покраснев как рак.
– А я понимаю, – с улыбкой отозвался мистер Эрскин.
– Парадоксы по-своему хороши, – вставил свое слово баронет.
– Разве это парадокс? – спросил мистер Эрскин. – Я бы не сказал. Хотя, возможно, вы правы. Что ж, парадокс прокладывает путь к истине. Чтобы исследовать Реальность, надо посмотреть, как она умеет ходить по канату. Лишь когда Правда становится акробатом, мы получаем возможность о ней судить.
– Боже мой! – воскликнула леди Агата. – Как вы, мужчины, привыкли спорить! Признаюсь, я никогда не могу понять, о чем вы толкуете. Кстати, Гарри, я очень на тебя сердита. Почему ты пытаешься отговорить нашего милого Дориана Грея от выступления в Ист-Энде? Уверяю тебя, он внесет бесценный вклад. Все будут рады услышать его исполнение.
– Я хочу, чтобы он играл для меня, – заявил лорд Генри, улыбнувшись, и посмотрел в конец стола, где встретил счастливый ответный взгляд.
– Но люди в Уайтчепеле так несчастны! – не отступала леди Агата.
– Я готов сочувствовать чему угодно, только не страданию, – сказал лорд Генри, пожав плечами. – Страданию я сочувствовать не в силах. Оно слишком уродливо, слишком кошмарно, слишком гнетуще. Есть что-то крайне нездоровое в том, как в наше время сочувствуют боли. Сочувствовать надо ярким цветам, красоте, радости жизни. Чем меньше мы говорим о жизненных язвах, тем лучше.
– И все же Ист-Энд представляет собою очень серьезную проблему, – заметил сэр Томас, глубокомысленно покачав головой.
– Совершенно верно, – ответил молодой лорд. – Это проблема рабства. А мы пытаемся ее разрешить, устраивая рабам развлечения.
Политик пристально на него посмотрел.
– Тогда какие изменения вы бы предложили? – спросил он.
Лорд Генри рассмеялся.
– Я не имею желания ничего менять в Англии, за исключением погоды, – ответил он. – Мне вполне хватает философских размышлений. Но поскольку девятнадцатый век обанкротился из-за переизбытка сострадания, я, чтобы исправить положение, предложил бы обратиться к науке. Преимущество эмоций состоит в том, что они уводят нас в сторону, преимущество же науки – как раз в отсутствии эмоциональности.
– Но на нас очень большая ответственность, – робко попыталась возразить миссис Ванделер.
– Очень большая, – подхватила леди Агата.
Лорд Генри посмотрел на мистера Эрскина.
– Человечество воспринимает себя слишком серьезно. Это и есть его первородный грех. Если бы пещерный житель умел смеяться, вся история сложилась бы иначе.
– Как приятно от вас это слышать, – проворковала герцогиня. – Я всегда чувствую себя виноватой, бывая у вашей милой тетушки, потому что Ист-Энд меня совершенно не интересует. С сегодняшнего дня я смогу, не краснея, смотреть ей в глаза.
– Румянец всем к лицу, герцогиня, – заметил лорд Генри.
– Только в молодости, – ответила она. – Когда краснеет пожилая дама вроде меня, это очень плохой знак. Ах, лорд Генри, вы бы научили меня, как снова стать молодой.