Объект "Атом" (СИ)

Я помнил улыбку смертника в ауле. Серов помнил пену на губах «Санитара». Мы были привиты от жалости самой надежной вакциной — памятью о мертвых. И завтра эта вакцина спасет операцию.
Трасса Свердловск — Серов. 42-й километр. 08:15 утра. Мороз стоял такой, что воздух, казалось, звенел от напряжения. Минус двадцать семь. Деревья вдоль трассы, одетые в белые саваны куржака, напоминали застывших часовых.
  
Мы сидели в кунге «Урала», загнанного в просеку. Дорога просматривалась как на ладони. На повороте, метрах в ста от нас, разыгрывался спектакль. Поперек дороги, уткнувшись носом в сугроб, стоял рыжий «ЗиЛ». Рядом, мигая синим проблесковым маяком, притулилась «канарейка» — желто-синий «уазик» ГАИ. Чуть поодаль, пуская клубы пара из выхлопной трубы, дежурил грязно-белый «Рафик» скорой помощи.
Сцена была выстроена идеально. Битое стекло на асфальте, тормозной след, посыпанный песком. Любой водитель, увидев такое, инстинктивно уберет ногу с газа. В кунге было темно и холодно. Печку не включали, чтобы не демаскировать позицию дымом. Серов курил. В темноте огонек сигареты пульсировал, как тревожный красный глаз.
— Едет, — голос радиста прозвучал в тишине, как выстрел. — «Наружка» передала: объект прошел километровый столб 40. Скорость шестьдесят.
Серов раздавил окурок в банке.
— Приготовиться.
Я посмотрел на «Булата». Командир группы «А» сидел у перископа, не шелохнувшись. На его коленях лежал короткий автомат. Он был спокоен, как удав перед броском. Для него это была рутина. Очередной захват. Для нас с Серовым это был финал. Если Толмачев сейчас дернется, если он успеет надкусить ампулу — мы проиграем.
— Вижу объект, — сказал «Булат». — Белая «шестерка». Госномер 42−15 СВЕ.
Я прильнул к триплексу. Машина выплыла из-за поворота. Толмачев ехал осторожно. Увидев аварию, он, как и рассчитывали, начал тормозить. Стоп-сигналы полыхнули алым на снегу.
На дороге стоял старлей Волков. В шинели инспектора ГАИ, в белой портупее, с жезлом. Он выглядел абсолютно естественно. Усталый мент, оформляющий ДТП на морозе.
Он лениво махнул жезлом. «Жигули» клюнули носом и остановились.
— Работаем, — выдохнул Серов.
Толмачев опустил стекло не сразу. Он, видимо, что-то спрашивал через закрытое окно. Волков улыбнулся. Широко, радушно. Сделал жест рукой: мол, опусти, не слышу. Стекло поползло вниз. Секунда растянулась в вечность. Я видел, как Толмачев полез рукой во внутренний карман. За правами. Или…
Сердце у меня ухнуло куда-то в желудок.
«Бей! — мысленно заорал я. — Бей, сука, не тяни!»
И Волков ударил. Не жезлом. Коротким стволом автомата АКС-74У, который до этого висел скрытно под полой шинели. Звон стекла я не услышал за толстыми стенами кунга, но увидел, как разлетелись осколки.
Удар пришелся точно. В то же мгновение двери «скорой» и «ЗиЛа» распахнулись. Из них, как черти из табакерки, высыпали серые тени.
Никаких криков «Стоять! Милиция!».
Тишина и животная, звериная скорость.
Волков уже был внутри салона. Он висел на Толмачеве, вдавливая его голову в подголовник. Его пальцы фиксировали рот предателя, вставляя кляп — кусок плотной резины. Две тени рванули пассажирскую дверь. Треск вырываемого замка.
Толмачева выволокли наружу. Не как человека — как мешок с картошкой. Он попытался брыкаться, но двое бойцов уже сидели на нем. Один выкручивал руки так, что хруст суставов, казалось, был слышен даже здесь. Второй держал голову, прижимая щекой к ледяному асфальту.
— Чисто! — рявкнул Булат в рацию. — Клиент упакован.
— Досмотр! — заорал Серов, выпрыгивая из кунга. — Раздевать! Быстро!
Мы с «Булатом» бежали к месту захвата. Снег скрипел под сапогами. Толмачев лежал на дороге. Глаза у него были безумные, вылезающие из орбит. Изо рта торчал резиновый кляп, по подбородку текла слюна пополам с кровью — видимо, Волков все-таки выбил пару зубов.
— Режь! — командовал старший группы досмотра.
Ножи бойцов срезали пуговицы на дорогом финском пальто.
Вжик. Пиджак.
Вжик. Рубашка.
Пуговицы брызнули в разные стороны.
Толмачев замычал, пытаясь сжаться в комок. Его трясло. То ли от шока, то ли от холода. Через тридцать секунд он лежал на снегу в одной майке и кальсонах. Жалкий, синий, раздавленный.
Боец в маске быстро ощупывал швы одежды, брошенной рядом.
— Есть! — крикнул он.
Он поднял руку. В перчатке была зажата ручка. Обычный, с виду, золотистый «Паркер».
Боец передал её мне. Я взял ручку. Она была теплой. Толмачев грел её у сердца. Открутил колпачок. Там, где должен быть стержень, виднелся контейнер из темного стекла. Маленькая ампула с мутной жидкостью.
Я поднял глаза на Серова. Юрий Петрович стоял бледный, вытирая пот со лба, несмотря на мороз.
— Есть контакт, — хрипло сказал я. — Цианид. Или модифицированный яд кураре.
Я повернулся к «Булату». Командир спецгруппы смотрел на ампулу. Потом перевел взгляд на дрожащего в снегу Толмачева. Потом на меня.
В его глазах исчезла снисходительность.
— Грамотно, — кивнул он. — Если бы начали документы проверять — он бы уже отъехал.
«Булат» протянул мне руку. Жестко пожал.
— Был не прав, опер. Уважаю. Чуйка у тебя звериная.
Серов подошел к лежащему предателю. Наклонился.
— Ну что, Анатолий Вадимович, — тихо сказал он. — Холодно? Ничего. В аду жарче будет.
Он махнул рукой.
— Грузите. И грелку ему дайте. Он нам живой нужен.
Бойцы подхватили обмякшее тело, завернули в шерстяное одеяло и закинули в заднюю дверь «Рафика», как бревно. Дверь хлопнула. Этот звук поставил точку.
Мы стояли на пустой трассе. Ветер гонял по асфальту обрывки финского пальто и синтепон.
— Всё, — выдохнул Серов. Он достал сигарету, но прикурить не смог — руки дрожали. — Взяли.
Я щелкнул своей зажигалкой, поднося огонь шефу.
— Это еще не всё, Юрий Петрович, — сказал я, глядя на удаляющиеся габаритные огни «Рафика». — Теперь самое сложное. Расколоть его.
— Расколем, — Серов глубоко затянулся, возвращая самообладание. — После такого приема он не то что маму родную продаст, он Андропову стихи писать начнет.
— Поехали, — скомандовал «Булат». — Сворачиваем цирк. Через десять минут здесь пойдут гражданские.
Мы сели в машину. Тепло салона ударило в лицо, и только тут я почувствовал, как меня колотит отходняк. Рука, сжимавшая «Паркер» с ядом, затекла. Я аккуратно, как величайшую драгоценность, убрал ручку в спецконтейнер.
Мышеловка захлопнулась.
Мышь жива.
Но теперь она принадлежит нам. Целиком. Вместе с потрохами и секретами.
Отдел КГБ, в допросной не было окон. Только стены, выкрашенные грязно-зеленой масляной краской, привинченный к полу стол и табурет. Лампа под потолком гудела, как рассерженный шмель, выжигая сетчатку.
Толмачев сидел прямо. Его уже не трясло. Шок первой минуты прошел, уступив место холодному, могильному спокойствию обреченного. Он понимал: игры кончились. Перед ним на столе лежал «Паркер» с ампулой.
Мы с Серовым вошли без стука. Майор бросил на стол папку. Звук удара бумаги о дерево прозвучал как выстрел.
— Статья 64, пункт «а», — сухо произнес Серов, садясь напротив. — Измена Родине. Расстрел.
Он достал сигарету, не спеша закурил.
— Единственное, что ты можешь сейчас выторговать, Анатолий — это смерть без мучений. И то, что твоего сына не сгноят в лагерях, а просто вышвырнут из института.
Толмачев поднял глаза. В них не было раскаяния. В них был расчет.
— Что вам нужно? — голос его был хриплым, но твердым.
— Детали, — сказал я, прислонившись к стене. — Как вышел? Кто куратор? Где тайники?
— Если я скажу…
  
— Торг здесь неуместен, — оборвал его Серов. — Ты видишь эту ручку? Твои хозяева уже приговорили тебя. Мы — твоя единственная гарантия того, что ты доживешь до суда.
Толмачев посмотрел на ручку. Усмехнулся. Зло, криво. Он потер переносицу.
— Пишите. Я начал искать выход в семьдесят девятом. Сам.