Объект "Атом" (СИ)

— Ну что, Витя, — сказал он буднично, словно приглашал на перекур. — Собирай тревожный чемоданчик. «Мышеловка» переезжает.
— В Москву? — уточнил я, хотя и так знал ответ.
— В Москву, — кивнул Серов.
— Толмачев поедет спасать «больного» сына. А мы поедем спасать Родину. И смотреть, как этот дурак сам себе подпишет приговор.
Заварзин тяжело вздохнул, глядя на нас. Ему явно хотелось поехать с нами, чтобы лично защелкнуть наручники, но у каждого своя война. Его война была здесь.
  
Москва, район Красной Пресни. Операция по закладке тайника напоминала рулетку, в которой на кону стояла не фишка, а жизнь. Толмачев знал это. Он делал вид, что беззаботно прогуливался. В кармане пальто лежала обычная, грязная строительная рукавица. В большом пальце рукавицы был зашит контейнер — алюминиевый цилиндр из-под валидола. Внутри — три пленки. Смерть советского атомного проекта.
Инструкция ЦРУ была предельно четкой, сухой, как выстрел: «Место закладки: телефонная будка у стадиона „Метеор“. Ориентир — желтая урна. Контейнер (рукавицу) положить за будку, в снег, справа от кабельного ввода. Сигнал постановки: меловая метка на водосточной трубе дома №4».
Толмачев был на месте. Ветер ударил в лицо ледяной крошкой. «Спокойно, — приказал он себе. — Ты просто идешь позвонить. Ты гражданин». Ноги были ватными. Страх — липкий, животный — сжимал желудок в узел. Ему казалось, что из каждого темного окна за ним следит оптический прицел.
Он шел к будке. Снег скрипел под ботинками слишком громко. Хрусть. Хрусть. Вокруг — ни души. Только редкие фонари раскачиваются, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Будка. Грязное стекло, запах старого табака. Толмачев зашел внутрь, снял трубку. Гудок. Он сделал вид, что набирает номер. Огляделся. Пусто. Левой рукой он достал из кармана рукавицу.
«Давай. Сбрось её. Сбрось этот груз».
Он вышел из будки, якобы уронив перчатку. Наклонился. Одно движение. Рукавица полетела в сугроб за будкой, точно в ямку у кабеля. Всё. Он выпрямился, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Теперь — метка. Он прошел десять метров до водосточной трубы. Достал кусок мела. Чирк. Белый крестик на ржавом металле. Едва заметный.
«Я сделал это».
Оперативный автомобиль «наружки»:
— Объект произвел закладку, — голос старшего группы наблюдения в эфире звучал скучно, протокольно. — Время 19:47. Место фиксируем. «Груз» в снегу. Сигнал на трубе поставлен.
— Принял, — ответил Серов. — Объект вести до дома. К закладке не подходить. Ждать «съемщика».
Мы сидели в «Рафике», замаскированном под аварийную службу горгаза. Внутри пахло кофе и дешевыми сигаретами «Прима». Мониторы светились зеленым, показывая улицу через объектив «ночника». Я видел, как Толмачев уходит.
— Нервный он, — заметил я, протирая окуляры бинокля. — Чуть в штаны не наложил.
— Жить захочешь — не так раскорячишься, — усмехнулся Серов.
— Сейчас самое интересное. Кто придет забирать?
Ждали час. Мороз крепчал. Стекла «Рафика» затягивало льдом, печка едва справлялась. В 21:15 на улице появилась фигура. Женщина. Серое пальто, хозяйственная сумка, шапка-ушанка. Типичная московская тетка, идущая из магазина. Она шла медленно, скользя по льду. Остановилась у будки. Поставила сумку. Наклонилась, якобы поправить молнию на сапоге.
— Внимание, — шепнул Серов в рацию. — Контакт.
Женщина наклонилась. Её рука мелькнула у сугроба. Секунда — и рукавица исчезла в её рукаве. Она выпрямилась, взяла сумку и пошла дальше. Тем же размеренным, усталым шагом.
— Кто такая? — спросил я.
— Сара Миллер, — мгновенно ответил оперативник с заднего сиденья, сверяясь с альбомом. — Вице-консул посольства США. Установленная сотрудница ЦРУ.
Мы смотрели, как американская шпионка уносит в своей сумке, между пакетом молока и батоном хлеба, фальшивый приговор советской науке. Мышеловка захлопнулась. Но не для мыши. Для крыс.
Лубянка. Кабинет Председателя КГБ СССР. Юрий Владимирович Андропов любил тишину. В его кабинете она была особой — плотной, тяжелой, настоянной на секретах государственной важности. Здесь не было случайных звуков. Даже маятник напольных часов работал бесшумно.
Он сидел за столом, положив узкую ладонь на папку с докладом. Очки в тонкой оправе бликовали в свете настольной лампы, скрывая выражение глаз. Напротив сидели мы — я и Серов.
— Информация к размышлению, — тихо произнес Андропов. Его голос был ровным, лишенным интонаций, как голос диктора, читающего прогноз погоды. — В 04:00 по московскому времени из посольства США ушла шифровка высшей категории срочности. Адресат — Лэнгли. Лично директору ЦРУ Кейси.
Андропов открыл папку, достал лист.
— Наши друзья из Вашингтона ликуют. Аналитики ЦРУ подтвердили подлинность материалов, переданных агентом «Сфера». Они считают, что советская программа реакторов на быстрых нейтронах зашла в технологический тупик.
Он снял очки, начал протирать их белоснежным платком.
— Вы понимаете, что это значит, товарищи офицеры?
Серов кашлянул.
— Они прекратят охоту за Громовым, Юрий Владимирович. Объект потерял для них ценность.
— Узко мыслите, майор, — Андропов посмотрел на него близоруким, но пронзительным взглядом. — Охота за Громовым — это тактика. А стратегия…
Он встал, прошелся по кабинету. Шаги его были мягкими, кошачьими.
— Стратегия заключается в том, что Рейган планировал запросить у Конгресса три миллиарда долларов на форсирование их собственной программы реакторов. Чтобы догнать и перегнать СССР. Теперь, имея на руках наш «отчет», Кейси доложит президенту, что русские провалились. Что эта ветвь физики бесперспективна.
Андропов остановился у карты мира.
— Рейган заморозит финансирование. Они остановят свои разработки. Они решат, что мы блефовали. А пока они будут почивать на лаврах, упиваясь своей мнимой победой, мы… — он сделал паузу, — мы достроим настоящий реактор. В тишине. Без гонки.
Я слушал его и чувствовал, как холодок бежит по спине. Этот человек не воевал. Масштаб его игры пугал. Мы ловили шпиона, а он тормозил американскую индустрию. Мы видели тактику, он — геополитику.
— Блестяще, — вырвалось у меня.
Андропов чуть повернул голову.
— Это не блеск, лейтенант. Это работа. Грязная, нервная работа.
Он вернулся к столу.
— Теперь о Толмачеве. Тон его изменился. Стал жестче. Суше. — Предатель получил свой гонорар?
— Так точно, — доложил Серов. — В тайнике была заложена ответная посылка. Деньги. Крупная сумма в рублях и чеках Внешпосылторга. Ампулы с лекарствами.
Андропов брезгливо поморщился.
— Продает Родину. Мещанство. Самый страшный враг социализма — не ЦРУ, а мещанство, разъедающее душу.
Он закрыл папку.
— Пора с ним заканчивать. Не успеть ему потратит свои тридцать сребреников. Готовьте задержание, только теперь без трупов, товарищ Серов! Вам ясно?
Через несколько дней Толмачев снова был дома, но он не спал. Сидел на кухне, задернув плотные шторы. На столе горела только одна свеча — электричество он не включал, боясь теней. Перед ним лежали пачки денег. Фиолетовые двадцатипятирублевки. Зеленоватые полтинники и бежевые сотки. Новенькие, хрустящие, пахнущие типографской краской и… свободой. Много. Очень много. Сто тысяч рублей.
За эти деньги можно было купить десять «Волг». Или кооперативную квартиру в центре Москвы. Или дачу в Крыму. Он перебирал купюры дрожащими пальцами, гладил их, как любовницу.
«Я богат. Я безумно богат».
Но вместе с восторгом в душу вползал ледяной ужас. Куда их деть? Он не мог пойти в сберкассу — спросят, откуда. Он не мог купить машину — ОБХСС сразу придет с проверкой. Он не мог даже купить жене дорогую шубу — соседи начнут шептаться, напишут донос.
  
Он был миллионером в стране, где богатство было приговором. Подпольный миллионер. Он сидел на горе золота, но был вынужден есть вареную колбасу и носить старое пальто, чтобы не выделяться.