Объект "Атом" (СИ)

Он цепко, профессионально просветил меня взглядом. Отметил всё: манеру держаться, настороженность.
— Как молоды мы были, — констатировал мой юный возраст Заварзин без эмоций. — Проходите. Гостям с Лубянки у нас… открыто.
Внутри пахло мастикой и дорогим табаком. Тишина здесь стала совсем густой. Мы шли по коридору, и армейские ботинки тонули в толстом ворсе красной дорожки. Стены обшиты мореным дубом. Высокие двери с бронзовыми ручками.
  
— Ваш сектор, — Заварзин распахнул тяжелую створку.
Я оценил кабинет. Огромный стол под зеленым сукном, кожаный диван с пуговицами, книжные шкафы с полными собраниями сочинений, которые никто никогда не читал. В углу — цветной «Рубин». За неприметной дверью сбоку — жилой блок. Две спальни, душ, кухня с импортной сантехникой.
— Автономка, — пояснил Заварзин, перехватив мой взгляд. — Можно жить и работать, не выходя в город. Спецсвязь, «вертушка», прямой провод с Москвой — всё на столе.
Он нажал кнопку селектора. Через секунду вошел капитан. Адъютант командира. Подтянутый, вылощенный, с глазами, в которых читалась готовность выполнить приказ до того, как он будет озвучен.
— Капитан Воронин. Обеспечение и быт.
— Товарищи офицеры! — капитан четко развернулся к Серову. — Любые вопросы. Прачечная, химчистка, спецпаек, медикаменты. Спортзал и тир в подвале. Если нужно… снять напряжение — коньяк, сигареты? — организуем.
Серов устало махнул рукой, сбрасывая напряжение.
— Чай. Крепкий. Как чифир. И чтобы нас не дергали.
— Будет исполнено.
Капитан и Заварзин вышли, бесшумно прикрыв за собой дверь. Оставили нас в золотой клетке. Я подошел к окну. Отодвинул плотную, тяжелую, как театральный занавес, штору. Город лежал внизу, накрытый свинцовым небом. Где-то там, в другом спецкорпусе, сейчас размещали отца.
Серов снял пиджак, бросил его на спинку дивана, расслабил узел галстука. Впервые за дни гонки я видел, как он выдыхает. Он подошел к столу, открыл массивную деревянную шкатулку. Достал сигарету.
— Здесь «Атом» в безопасности, Витя.
Щелкнула зажигалка.
— Ни один агент ЦРУ, ни один снайпер, ни одна муха сюда не пролетит без визы Заварзина. Это самое защищенное место в СССР. Мышь не проскочит.
— Слишком тут тихо, — сказал я, глядя на пустую улицу.
Серов выпустил струю дыма в потолок.
— Располагайся. Мы тут надолго. Пока Громов не родит свой реактор.
В ЗАТО «Свердловск-46» время не бежало, как в Москве. Оно капало. Медленно. Густо. Строго по регламенту. И от этого мне, привыкшему к ритму войны, становилось не по себе.
Я слонялся по коридорам отдела третий день. Отец, запертый в лаборатории, колдовал над стендом, забыв про сон и еду. Серов висел на «ВЧ»-связи с Москвой, докладывая о каждом шаге. А мне была отведена роль «резерва ставки». Оперативный простой. Хуже пытки.
Снова прошел мимо приемной полковника Заварзина. За высокой дубовой стойкой, напоминавшей бруствер, сидела она. Елена. Фамилию я срисовал со списка допуска на двери — Скворцова. Года двадцать три. Но она старательно, почти фанатично прятала свою молодость в футляр. Строгая белая блузка, застегнутая наглухо. Серая юбка ниже колен — целомудрие по ГОСТу. Волосы стянуты в тугой, болезненный пучок, от которого, наверное, к вечеру раскалывается голова. Ни грамма косметики. Очки в тонкой оправе. Она работала как идеально отлаженный механизм швейцарских часов.
Вжжих — бумага легла под пресс.
Клац — печать «Для справок».
Шурх — подпись в реестре.
На мужчин она не смотрела. Для нее мы были не людьми, а носителями форм допуска.
Я остановился у окна, наблюдая за ней в отражении.
«Отличница, — хмыкнул я про себя. — Монашка с первой формой допуска. Идеальный исполнитель».
Витя Ланцев — тот, настоящий, «ботаник» — прошел бы мимо, втянув голову в плечи, напуганный этой стеной инструкций. Но во мне сидел Череп. И он видел красивую девушку, которая сама себя посадила в одиночную камеру. Мне захотелось эту камеру взломать. Ради того, чтобы увидеть в её глазах что-то живое, кроме инвентарных номеров. Я поправил пиджак. Проверил узел галстука.
— Работаем, — шепнул я сам себе.
Подошел к стойке и навис над ней, опираясь локтями о полированное дерево. Вторжение в личное пространство.
— Товарищ референт, разрешите обратиться.
Она подняла голову. Взгляд строгий, сканирующий. Очки чуть сползли на нос.
— Слушаю вас, товарищ лейтенант. У вас вопрос по входящей корреспонденции?
— Никак нет. У меня вопрос по культурной реабилитации. Не подскажете, где у вас библиотека?
Елена нахмурилась. Она явно искала подвох.
— Второй этаж, правое крыло. Вам зачем? Спецлитературу ищете?
— Если честно, ищу что-нибудь про любовь, — я сделал лицо серьезным, как на партсобрании.
— А то Устав гарнизонной службы я уже до дыр зачитал. Там, конечно, тоже есть страсть, но финал предсказуемый.
Она замерла. Процессор завис. В глазах за стеклами очков мелькнуло недоумение. Потом — искра понимания. И, наконец, уголки её губ дрогнули. Улыбка у неё оказалась потрясающей. Она словно включила свет в этом казенном помещении.
— Про любовь? — переспросила она, уже другим тоном. Мягче. Человечнее. — Боюсь, в нашей спецбиблиотеке только «Малая Земля» Брежнева и подшивка «Правды».
— Оперативный провал, — вздохнул я. — Придется искать альтернативные источники.
Сегодня в «Космосе» премьера. «Тегеран-43». Говорят, там идеальный баланс: шпионы, политика и чувства. Как в жизни. Я наклонился ближе.
— Составите компанию, Елена? Отказ принимается только в письменном виде с визой полковника Заварзина.
Она покраснела. Румянец проступил на бледных щеках, делая её совсем юной, беззащитной. Броня дала трещину.
— Я… я работаю до восемнадцати ноль-ноль.
— Сеанс в девятнадцать тридцать. Я встречу вас на крыльце. Форма одежды — парадно-выходная. Без печатей и грифов секретности.
Через десять минут я уже прессовал нашего завхоза.
— Воронин!
— Слушаю!
— Билеты. Два. В «Космос». На сегодня. Капитан присвистнул.
— На «Тегеран»? Нереально. Там аншлаг, полгорода в очереди с утра стояло. Ален Делон, все дела.
— Воронин, — я включил взгляд, от которого на допросах люди вспоминали забытое.
— Ты же волшебник. Я в тебя верю. Ряд последний. Места в центре.
Капитан вздохнул.
— Сделаю.
Вечером город преобразился. Кинотеатр «Космос» — типовой советский дворец с колоннами — сиял огнями, как лайнер в океане тайги. Площадь перед ним гудела. Офицеры в отглаженных шинелях, жены в дефицитных дубленках, смех, сигаретный дым. Это было их единственное окно в большой мир. Внутри пахло духами «Красная Москва», шоколадом и дорогим коньяком из буфета.
Когда Елена вошла в фойе, я её не сразу узнал. Никакого пучка. Волосы распущены — густая каштановая волна на плечах. Вместо униформы секретаря — темно-синее платье, подчеркивающее фигуру. Очки исчезли. Она была красива той редкой, неброской русской красотой, которую нужно уметь разглядеть за фасадом быта.
— Вы меня не узнали? — она смущенно теребила замочек сумочки.
— Узнал, — я протянул ей билет.
Зал. Темнота. Луч проектора, полный танцующих пылинок, прорезает мрак. На экране — Париж, серые плащи, старые тайны. И музыка. Голос Шарля Азнавура. Une vie d’amour… Зал затаил дыхание. Я сидел рядом, чувствуя тепло её плеча через ткань платья. В какой-то момент моя рука на подлокотнике коснулась её руки. Елена не отдернула ладонь. Она чуть вздрогнула, но осталась. Странное ощущение. В моем времени, в двадцать первом веке, прикосновения обесценились. Секс стал доступен, как фастфуд.
  
Здесь, в 1981-м, это касание локтями в темноте было заряжено электричеством сильнее, чем удар шокером. Я смотрел на экран. Ален Делон — инспектор Фош — бежал от прошлого. Смотрел на него и видел себя.
«У нас с тобой одна биография, парень, — подумал я. — Мы умеем стрелять, умеем ждать. Но мы разучились быть счастливыми».