Хроники Дердейна. Трилогия
Не подходя к двери ближе, чем на пять шагов, Оссо подозвал рукой мальчика, глазевшего неподалеку:
– Вызови женщину Эатре.
Мальчик испуганно побежал к выходу на задний двор. Скоро открылась передняя дверь. Эатре выглянула и молча встала на пороге в скромной, внимательной позе.
Великий Муж Оссо грозно вопросил:
– Чистый отрок Фаман Бугозоний – внутри?
– Его здесь нет.
– Где он?
– Насколько я понимаю, где-то в другом месте.
– Его здесь видели пятнадцать минут тому назад.
Эатре ничего не ответила. Она ждала в дверном проеме.
Оссо придал голосу угрожающую значительность:
– Женщина, препятствовать нам неразумно.
Лицо Эатре подернулось едва заметной усмешкой:
– Разве я препятствую? Ищите сколько хотите, где хотите. В хижине мальчика нет – его здесь не было ни сегодня, ни в любой другой день после пострижения.
Геаклес забежал за хижину и стал призывно махать рукой из-за угла. Брезгливо подбирая рясы, хилиты пошли посмотреть, что там делается. Геаклес возбужденно указывал на скамейку в саду:
– Он там сидел! Женщина уклоняется от ответа.
Оссо надменно выпрямился:
– Женщина, так ли это?
– Что из того? Скамья не несет на себе скверны.
– Тебе ли судить о таких вещах? Где отрок?
– Не знаю.
Оссо повернулся к Геаклесу:
– Проверь, вернулся ли он в общежитие, и приведи его сюда.
Геаклес с великим усердием бросился к храму, напряженно работая руками и ногами. Через пять минут он вернулся, ухмыляясь и часто дыша, как собака:
– Идет, уже идет!
Мур медленно вышел на дорогу.
Оссо отступил на шаг. Широко раскрыв глаза и слегка побледнев, Мур спросил:
– Вы хотели меня видеть, духовный отец?
– Вынужден обратить твое внимание, – сказал Оссо, – на тот прискорбный факт, что ты праздно околачивался у дома матери, как молочное дитя, и праздно бренчал на кабацком инструменте.
– К сожалению, духовный отец, вас неправильно проинформировали.
– Вот свидетель!
Мур покосился на Геаклеса:
– Он сказал неправду.
– Разве ты не сидел на скамье, на женской скамье? Разве ты не взял музыкальный инструмент из женских рук? Ты осквернился женским духом, тебе нет оправдания!
– Эта скамья, духовный отец, раньше стояла под храмом. Ее выбросили, я перенес ее сюда. Заметьте, она стоит далеко от хижины, за садовой оградой. Хитан – мой собственный, его сделал и подарил мне мужчина. Перед пострижением я прокоптил его в храме дымом агафантуса – от него до сих пор воняет. После этого я хранил его в шалаше для упражнений. Шалаш я построил своими руками – вот он, видите? Я не виновен ни в каком осквернении.
Оссо возвел к небу слезящиеся очи, собираясь с мыслями. Два чистых отрока ставили его в смешное положение. Фаман Бугозоний с изобретательностью, заслуживавшей лучшего применения, избежал действий, приводивших к откровенному осквернению, но сама изобретательность его указывала на развращенность и испорченность… Геаклес Вонобль, будучи неточен в утверждениях, сделал правильное заключение о нечистоте помыслов другого отрока. Как бы то ни было, невзирая на софистические увертки Фамана Бугозония, подрыв авторитета ортодоксального учения был абсолютно недопустим. Оссо произнес:
– Сад за хижиной матери – неподобающее убежище для чистого отрока.
– Не хуже любого другого, духовный отец. Здесь, по крайней мере, я никому не мешаю, предаваясь отвлеченным размышлениям.
– Отвлеченным размышлениям? – хрипло спросил Оссо. – Разучивая джиги и кестрели, пока другие чистые отроки ревностно предавались молитвам?
– Нет, духовный отец, музыка помогала сосредоточению моих мыслей, в точном соответствии с вашими рекомендациями.
– Что такое? Ты утверждаешь, что я рекомендовал подобные занятия?
– Да, духовный отец. Вы говорили, что вам на стезе аскетического самоотвержения помогло завязывание в уме воображаемых узлов, и разрешили мне использовать с той же целью музыкальные звуки.
Оссо снова отступил на шаг. Два хилита и Геаклес смотрели на него с ожиданием. Оссо сказал:
– Я подразумевал другие звуки, в других обстоятельствах. От тебя разит лукавой мирской скверной! А ты, женщина? О чем ты думала? Неужели ты не знала, что такое поведение достойно сурового порицания?
– Я надеялась, Великий Муж, что музыка поможет ему в будущей жизни.
Оссо сухо усмехнулся:
– Мать чистого отрока Шальреса! Мать чистого отрока Фамана! Два сапога пара! Тебе не придется больше плодить чудеса природы. В сыромятню! – Оссо резко повернулся на месте, указывая пальцем на Мура: – Рассуждать ты горазд – а твои успехи в священной эрудиции мы проверим.
– Духовный отец! Пожалуйста! Я только стремился к совершенствованию знаний! – кричал Мур, но Оссо уже уходил. Мур обернулся к Эатре – та с улыбкой пожала плечами и зашла в хижину. Мур яростно направился к Геаклесу, но хилиты преградили ему дорогу: – В храм, ступай в храм! Ты что, не слышал духовного отца?
Мур упрямыми шагами поднялся к храму и уединился, насколько это было возможно, на тюфяке в своем алькове. Геаклес не замедлил последовать за ним, сел в алькове напротив и стал смотреть на Мура.
Прошел час, прозвучал удар колокола. Чистые отроки гурьбой направились в трапезную. Мур вышел за ними, остановился в нерешительности, обернулся, посмотрел за дорогу, за хижины – в сиреневую даль.
Геаклес не сводил с него глаз. Мур тяжело вздохнул и стал спускаться к трапезной.
У входа в трапезную стоял наставник-хилит. Он отвел Мура в сторону:
– Тебе сюда.
Наставник провел Мура вокруг храма, ко входу в редко использовавшееся полуподвальное помещение. Распахнув ветхую дощатую дверь, он жестом приказал Муру войти. Высоко подняв над головой стеклянный светильник, наставник прошел вперед по длинному коридору, прокопченному жженой гальгой, в большую круглую камеру в самой глубине храмового подземелья. Сырые известняковые стены отдавали плесенью, пол был выложен темным кирпичом. С потолка свисал на веревке единственный светильный шар.
– Зачем мы здесь? – с дрожью в голосе спросил Мур.
– Здесь тебе предстоит учиться в уединении вплоть до повторного очищения.
– Повторное очищение? – вскричал Мур. – Но я же не осквернился!
– Полно, полно! – покачал головой наставник. – Зачем притворяться? Неужели ты думаешь, что духовного отца Оссо – или меня – так легко перехитрить? Даже если ты не осквернился телесно, ты совершил сотню проступков, равноценных осквернению духовному. – Наставник помолчал, но Мур ничего не ответил. – Заметь: на столе книги, – продолжал хилит. – «Доктрины», «Провозглашения символов веры», «Аналитический катехизис». Они утешат и умудрят тебя.
Мур хмуро огляделся:
– Сколько меня здесь продержат?
– Столько, сколько потребуется. В шкафу еда и питье, рядом – отхожее место. А теперь последний совет: покорись, и все будет хорошо. Ты внемлешь?
– Внемлю, наставник, внемлю.
– На перекрестках жизни не раз приходится выбирать дорогу. Не выбирай опрометчиво – ты можешь никогда не вернуться к развилке. Галексис тебе в помощь!
Наставник ушел по коридору. Мур смотрел вслед, ему тоже ужасно хотелось уйти… Но его привели сюда зубрить священные тексты. Если он уйдет, с ним сделают что-нибудь почище повторного очищения.
Мур прислушался: ничего, кроме тайных шепотов подземелья. Он встал в открытом дверном проеме, вгляделся во тьму коридора. Конечно же, за ним следили. Или приготовили какую-нибудь ловушку. Попытавшись выбраться наружу, он мог угодить в западню хуже подземной камеры. Он мог умереть. «Покорись, – сказал наставник. – Покорись, и все будет хорошо».
Вполне возможно, что покорность была наилучшим выходом из положения.
Трезво оценив обстоятельства, Мур отвернулся от выхода, подошел к столу, сел и просмотрел книги. «Доктрины» были напечатаны на ручном станке лиловыми буквами на перемежающихся зеленых и красных страницах. Письмена с трудом поддавались прочтению, текст содержал множество непривычных, непонятных выражений. «Тем не менее, – подумал Мур, – будет полезно внимательно их изучить». «Провозглашения символов веры», произносившиеся нараспев во время ночных служб, не имели большого значения, так как лишь придавали «благочинность», по выражению хилитов, экстатическим спазмам.