Хроники Дердейна. Трилогия

Когда он вернулся в хижину, Эатре пила чай. Она показалась Муру уставшей и бледной. Эатре спросила:
– Ну что, как прошло общение с духовным отцом Оссо?
Мур скорчил гримасу:
– Говорит, нужно думать благочестиво. Запретил играть с девчонками.
Эатре молча прихлебывала чай.
– Еще говорит, нельзя есть, что хочется. И что я должен выбрать имя.
С последним замечанием Эатре согласилась:
  
– Ты уже большой, можешь придумать себе имя. Как назовешь себя?
Мур угрюмо пожал плечами:
– Оссо составит какой-то список.
– Он уже прислал список сыну Глинет, Ничу.
– Нич выбрал имя?
– Теперь его зовут Геаклес Вонобль.
– Хм. Это в честь кого?
Эатре равнодушно пояснила:
– Геаклес был архитектором храма. Вонобль сочинил «Дифирамбы Ахилианиду».
– Хм. Значит, толстого Нича надо величать Геаклесом?
– Значит, так.
Четыре дня спустя чистый отрок протолкнул через ограду длинную палку с бумагой в расщепленном конце:
– Послание Великого Мужа Оссо.
Мур принес послание в хижину и кое-как разобрал письмена – впрочем, не без помощи Эатре. По мере того как он читал, лицо его все больше вытягивалось:
– Бугозоний, экклезиарх, подвижник семи спазмов. Нарт Хоманк, поглощавший не более одного ореха и одной ягоды в день. Хигаджу, реорганизовавший процесс обучения чистых отроков. Фаман Косиль, охолощенный разбойниками в лесу Шимрода за отказ отвергнуть идеалы любви к миру и непротивления злу. Боргад Польвейтч, обнаживший пагубность ереси амбисексуалистов.
Мур отложил список.
– Что выберешь? – спросила Эатре.
– Надо подумать. Не знаю.
Через три месяца Мура вызвали на второе собеседование с духовным отцом, снова в нижнем покое. Оссо продолжал наставлять Мура на путь истинный:
– Тебе пора учиться вести себя так, как подобает чистому отроку. Каждый день отказывайся от той или иной детской привязанности. Изучай «Отроческий принципарий», тебе его выдадут. Ты выбрал имя?
– Да, – сказал Мур.
– Кто из подвижников и мучеников удостоился твоего внимания?
– Я решил называть себя Гастель Этцвейн.
– Гастель Этцвейн! Во имя всего чрезвычайного и невероятного, где ты раздобыл сию номенклатуру?
В голосе Мура появилось испуганно-умиротворяющее усердие:
– Ну… я просмотрел рекомендованный список, конечно, но не смог… я подумал, что мне лучше было бы назваться как-нибудь по-другому. Человек, проходивший по Аллее Рододендронов, подарил мне книжку «Герои древнего Шанта», и в ней я нашел свои имена.
– И кто же такие – Гастель и Этцвейн?
Мур – или Гастель Этцвейн, ибо таково было теперь его мужское имя – неуверенно смотрел на возвышавшегося за кафедрой духовного отца. Он думал, что легендарные личности, поразившие его воображение, общеизвестны:
– Гастель построил знаменитый планер из лозы, прутьев и железных кружев. Он стартовал с Ведьминой горы, чтобы облететь весь Шант, но вместо того, чтобы приземлиться на мысу Скупой Слезы, поднимался все выше и выше над Пурпурным океаном – уже в облаках ветер стал относить планер к Каразу [8], и больше его никто никогда не видел… А Этцвейн был величайший музыкант, когда-либо бродивший по Шанту!
Оссо помолчал полминуты, подыскивая слова. Наконец он заговорил – весомо, с уязвленной непреклонностью:
– Свихнувшийся аэронавт и попрошайка, бренчавший на потеху пьяницам! Таковы, по-твоему, образцы для подражания? Я посрамлен. Я не сумел внушить надлежащие идеалы, пренебрег обязанностями. Ясно, что в твоем случае придется приложить дополнительные усилия. Гасвейн и Этцель – или как их там – неподобающие имена. Отныне тебя зовут Фаман Бугозоний! Мученик и подвижник – приличествующие отроку, несравненно более вдохновляющие примеры. На сегодня все.
Отказываясь думать о себе как о «Фамане Бугозонии», Мур спустился с храмового холма. Проходя мимо сыромятни, он задержался, праздно наблюдая за работой старух, потом медленно вернулся домой.
– Что случилось на этот раз? – спросила Эатре.
– Я ему объяснил, – ответил Мур, – что меня зовут Гастель Этцвейн. А он сказал: нет, меня зовут Фаман Бугозоний!
Эатре рассмеялась; Мур смотрел на нее с печальным укором.
Улыбка исчезла с лица Эатре.
– Имя ничего не значит, – сказала она, – пусть называет тебя как хочет. Ты быстро привыкнешь – и к новому имени, и к хилитскому распорядку жизни.
Мур отвернулся, достал хитан и прикоснулся к струнам. Он попробовал сыграть мелодию, подчеркивая ритм шорохами гремушки. Эатре слушала с одобрением, но Мур скоро остановился и недовольно покрутил инструмент в руках:
– Ничего я не умею, выучил пару наигрышей, и все. Для чего боковые струны? Вот эти пуговки прижимают к струнам, чтобы они звенели, – как это делать, если пальцев и так не хватает? Глиссандо и вибрато тоже не выходят.
– Мастерство не дается легко, – вздохнула Эатре. – Терпение, Мур, терпение…
 
Глава 3
 
Когда ему исполнилось двенадцать лет, Мур, Гастель Этцвейн, Фаман Бугозоний – имена смешались у него в голове – прошел обряды очищения в компании трех других подростков: Геаклеса, Иллана и Морларка. Его обрили наголо и окунули в ледяную воду священного родника, окруженного каменной купальней под храмом. После первого погружения отроки натерлись пенящейся ароматической настойкой и снова подверглись пронизывающему до костей холодному купанию. Озябшие, голые, дрожащие, они прошлепали в коптильню, наполненную дымом горящего агафантуса. Из отверстий в каменном полу поднимались струи пара – в ядовитой атмосфере дыма, смешанного с горячим паром, мальчики задыхались, потели, кашляли. Стены кружились, пол уходил из-под ног. Один за другим они повалились на каменные плиты. Когда отворили двери, Мур едва мог приподнять голову.
Прозвенел голос хилита, отправлявшего обряды очищения:
– Вставайте! Назад, в чистую воду! Соберитесь с духом – из какого теста вас испекли? Из болотной грязи? Посмотрим, кто из вас способен стать хилитом!
Мур с трудом поднялся на ноги. Другой отрок, толстяк Геаклес, тоже встал, но пошатнулся и ухватился за Мура – оба упали. Мур снова поднялся, держась за стену, подтянул за собой Геаклеса. Распрямившись, тот оттолкнул Мура плечом и, гордо шлепая заплетающимися ногами, прошествовал в купальню. Мур стоял, оторопев от ужаса, не в силах отвести глаза от двух других мальчиков. Морларк лежал с неподвижно выпученными глазами – у него изо рта текла струйка крови. Иллан совершал конвульсивные одинаковые движения, как придавленное насекомое. Мур нагнулся было, но его остановил бесстрастный голос наставника: – В купальню, быстро! За тобой наблюдают – тебя оценивают.
Мур добрел до купальни, плюхнулся в ледяной бассейн. Кожа его онемела, помертвела, руки и ноги стали тяжелыми и жесткими, как чугунные болванки. Хватаясь за камень, Мур постепенно, сантиметр за сантиметром, выполз на животе из купальни, каким-то чудом встал и, запинаясь, добрался по выложенному белой плиткой коридору до комнаты со скамьями вдоль стен. Там уже сидел Геаклес, закутанный в белую рясу и невероятно довольный собой.
Наставник бросил Муру такую же рясу:
– Поверхность плоти избавлена от скверны – впервые после неизбежной мерзости животного рождения. Помазанные младенцы, вы рождены заново. Внемлите первому аргументу хилитского Протохизиса! Человек появляется на свет через клоаку первородного греха. Усердно очищаясь телесно и духовно, хилит отвергает неизбежность, освобождается, сбрасывая грех, как змея – старую кожу. Непосвященные же, заклейменные исчадия тьмы, влачат бремя скверны до конца дней своих. Пейте! – Наставник вручил каждому из отроков кувшин с густой жидкостью: – Ваше первое внутреннее очищение…
  
Мур провел три дня в камере, где ему не давали ничего, кроме холодной святой воды. На четвертый день его заставили пройти в купальню, снова натереться тинктурой и окунуться в бассейн. Полумертвый, он выбрался на солнечный свет – чистым отроком.