На высоте (СИ)

  
Ника Юлианова = Юлия Резник. На высоте. книга 1
   
1
 
Кира 
Ветер рвал палатку, как бумагу. Снежная пыль хлестала в лицо, пробивалась даже под капюшон, забивалась в глаза, нос, рот. Я стояла на границе видимости: дальше – только белое ничто. Там, где должны были темнеть силуэты величественных гор, клубилась пурга. Вершины скрылись, словно насмехаясь – попробуй, подойди. Гора не пускала. День, два, три...
  
В лагере кипела суета. Все были на нервах. Кто-то спорил на английском о прогнозе погоды, кто-то матерился, по пятому кругу проверяя снаряжение. Здесь, у подножья самых коварных вершин планеты, решалось многое. Одни хотели рискнуть и идти дальше, другие были твердо уверены, что это безумие, и погода не даст. Я молчала. Всматривалась в пургу в безуспешной попытке разглядеть очертания Эвереста. Но перед глазами стоял совсем другой вечер – вечер, когда моя прежняя жизнь закончилась.
Тоже валил снег – был канун Нового года. Мы с подругой договорились прошвырнуться по магазинам. А потом Мирка затащила меня в ресторан, который я никогда не любила. Все в том месте мне казалось излишним: тяжёлые хрустальные люстры, неправдоподобно услужливые официанты и даже музыка. Но Мира очень хотела попробовать новый десерт, из подачи которого сделали настоящее шоу, завирусившееся в ТикТоке.
Я сидела напротив подруги в прекрасном расположении духа, слушала бесконечные сплетни и думала, что моя жизнь удалась, не подозревая, что уже очень скоро мне предстоит понять, как я ошибалась.
Мы с Мирой остановились у гардероба, когда я увидела мужа. Олег как раз заходил в ресторан, бережно поддерживая под локоть незнакомую мне блондинку. Она смеялась, опустив ладонь на выступающий живот. Он остановился, заботливо стряхивая снежные хлопья с ее пальто.
Застывшая рядом Мирка тихонько выругалась. А у меня будто глаза открылись. И стало даже смешно от такой банальщины – муж изменил, все вокруг, конечно, об этом знали. И только глупенькая жена, по классике, до последнего оставалась в неведении.
Олег прошел мимо, каким-то чудом меня не заметив. А его любовница посмотрела сначала растерянно – ну, еще бы – эта встреча была действительно неожиданной, а потом победоносно улыбнулась. Наверное, она имела на это право, раз сделала то, что я не смогла. Почувствовав, как земля качнулась и стала уходить из-под ног, я зачем-то улыбнулась в ответ. Как вышла из ресторана – не помню, но, очевидно, не без поддержки Миры.
– Кир, эй… Ты как? Нормально? Да постой же! Куда ты рванула?
Я огляделась. Не сразу нашла свою машину на переполненной стоянке.
– Кир, ну ты чего? А хочешь, мы ей волосы выдерем, хочешь?! Или твоему мудаку закатим скандал?
– Давно знаешь, что он гуляет? – нашарила в сумочке пачку Парламента. Лишь теперь осознав, что та сигарета была последней в жизни.
– Кир… – Мира закусила губу, виновато потупившись.
– Значит, давно, – подкурила, щурясь.
– Ну, как бы я тебе сказала об этом, Кир?! Зачем? Вы бы потом один черт помирились, а я бы осталась крайней. Оно мне надо?
– Серьезно? Думаешь, я останусь с этим придурком?
– А что, нет?! Велико дело! Не ты первая, знаешь ли…
– Мир, – выдохнула дым. – Он мне изменил. Ч-черт, – сжала переносицу. – Не просто изменил, – истерически захохотала. – Он ей ребенка сделал! А ты, похоже, реально веришь, что я это схаваю?
На самом деле тот разговор не имел смысла. Мне было плевать, что думает Мира, даже в растрепанных чувствах я отчетливо понимала, что наши пути расходятся. Но, тем не менее, цеплялась за любую возможность отвлечься от разъедающей нутро боли.
– А что, нет? Ты же привыкла, Кир, к сытой жизни… К шмоткам брендовым, к определенному статусу. Ну, вот кто ты для этих всех, кто… – Мирка достала айкос и яростно затянулась, тыча куда-то за спину, – без своего Перминова?
Я попятилась, увязая невысокими каблучками в густой снежной каше. Не сводя глаз с подруги, неверяще потрясла головой. Как она могла? Как она могла в такой момент, не стесняясь, давить на больное? Знала же, что не было у меня ответа… Но одно уже тогда я понимала наверняка – ни о каком примирении не могло быть и речи. Ни с ней, ни с мужем.
Мира еще что-то говорила, но я отсекла от себя все звуки, захлопнув дверь машины. Руки дрожали, когда я нажала на автозапуск. Слезы разъедали глаза. Ехать в таком состоянии было небезопасно. Я включила радио и опустила голову на руль, надеясь, что музыка поможет мне успокоиться.
– Кстати, для тех, кто по какой-то причине не в курсе… В этом году случилось уникальное событие. Первая наша соотечественница покорила все четырнадцать восьмитысячников… – вещал диджей. Я вяло встрепенулась. Сделала погромче, вслушиваясь в слова. Болезненно пульсирующее от прилива крови сердце замерло.
Конечно, в тот момент у меня и мысли не возникло повторить ее подвиг – это казалось настоящим безумием. Но я отчетливо поняла, что мне нужно сделать, чтобы найти себя. Вернуться туда, где все начиналось. В горы. К своим истокам. А уже дома, когда я чуть-чуть отошла, боль превратилась в вызов. Унижение – в топливо. Бессилие – в жажду действия.
И только посмотрите, куда меня это привело… Только посмотрите!
Ветер ударил в лицо сильнее, унося прочь обрывки воспоминаний. Я моргнула, возвращаясь из благополучной сытой столицы в палаточный лагерь на краю мира.
Шум в голове стих. Слышны были только завывание ветра, с трудом пробивающиеся сквозь него разговоры и потрескивание горелок. А потом к ним присоединились резкие, злые голоса. Я обернулась на звук, невольно вслушиваясь в родную речь. Из снежной пелены вышли двое. В глаза сразу бросался высокий мужчина, в хриплом голосе которого помимо усталости звучали привычка командовать и ядреная злость.
Я его узнала.
– Ты, бл**ь, надо мной издеваешься, Аня? – он почти кричал, резко срывая перчатки. – Ты знала, что у клиента гребаный рак, и ничего мне не сказала?! А я еще, дебил, думаю, какого хрена он на шесть четыреста1 еле дышит?! Сорок лет всего, и такой дохлый.
– Нормальный он. Перестань нагнетать.
– Ты в своем уме?! Он никогда не поднимется на вершину!
– Учитывая, сколько Илюша нам заплатил, этого и не требуется. Его туда занесут, – прозвучал циничный ответ.
Меня передернуло. Потому что это был мой пятый восьмитысячник. И я хорошо знала, как порой некоторые туристы или гиды относятся к шерпам2. Для них эти люди – и не люди как будто, а их труд, без которого восхождение на такие сложные вершины невозможно в девяноста девяти процентах случаев, не вызывает ни благодарности, ни уважения.
Тетке, с которой скандалил Гор (так его называли в альпинистской тусовке, сократив до трех букв пророческую фамилию Горский), насколько я знаю, принадлежал большой туристический бизнес. А еще, если верить сплетням, они то ли находились в процессе развода, то ли уже с Гором развелись.
– Окей. Хочешь так – пожалуйста, если шерпы под этим подпишутся, – голос мужчины сорвался. – А я, пожалуй, пас. Не хочу потом выковыривать его из трещины и рисковать своей жизнью ради твоей жадности!
– Господи, ну какая жадность, Горский? Очнись. Думаешь, мне денег мало? Это ты после развода остался с голой жопой. А если откажешься от восхождения, еще и работы лишишься.
– По рукам, Ань. Только мое заявление ты подпишешь сейчас. Чтобы я не сел, когда ты угробишь клиента.
– Ой, да хватит нудить! Бесишь. Илья подписал вэйвер3.
– В нашей стране – это филькина грамота, Аня. Да б**дь, почему я тебе это рассказываю?!
  
– Если бы на месте Горчилина была очередная смазливая девица, ты бы поскакал за ней только в путь!
– Начинается, твою ж мать! Все, Ань, на хрен. Подпишешь мне заявление – и делайте что хотите.
Княжницкая отвела взгляд, но я успела заметить в её глазах то, что сразу узнала – ревность. Не к конкретной женщине, а ко всем, кто моложе, ярче, свежее. Отравляющая ревность, с которой невозможно жить.