Ахматова и Цветаева

Встреча с Гаршиным преобразила Ахматову. К весне от зимней немочи и следа не осталась. Жена одного из их общих знакомых сохранила в своем дневнике такой эпизод:
«В прошлом году (запись сделана летом 1938 года. – А.М.) Анна Андреевна меня спрашивала:
– Как вы ощущаете весну?
– Никак.
– А я ее и вижу, и чувствую. Мне хорошо.
И когда однажды они вдвоем с Вл. Георг. Гаршиным пришли к нам под дождем, оба насквозь промокшие, но веселые и ребячески шаловливые, и Анна Андреевна переоделась в мою юбку и кофточку цвета палевой розы и сразу стала вдруг молодой и похорошевшей, а Вл. Георг. смотрел на нее добрым, смеющимся, почти счастливым взглядом, – я поняла тогда, как, и почему и с кем она чувствует, слышит и видит весну».
  
* * *
 
 
С Новым годом! С новым горем!
 
Вот он пляшет, озорник,
 
Над Балтийским дымным морем,
 
Кривоног, горбат и дик.
 
И какой он жребий вынул
 
Тем, кого застенок минул?
 
Вышли в поле умирать.
 
Им светите, звезды неба!
 
Им уже земного неба,
 
Глаз любимых не видать.
 
 
 13 января 1940 
 
 
 
Маяковский в 1913 году
 
 
 
Я тебя в твоей не знала славе,
 
Помню только бурный твой рассвет,
 
Но, быть может, я сегодня вправе
 
Вспомнить день тех отдаленных лет.
 
Как в стихах твоих крепчали звуки,
 
Новые роились голоса…
 
Не ленились молодые руки,
 
Грозные ты возводил леса.
 
Все, чего касался ты, казалось
 
Не таким, как было до тех пор,
 
То, что разрушал ты, – разрушалось,
 
В каждом слове бился приговор.
 
Одинок и часто недоволен,
 
С нетерпеньем торопил судьбу,
 
Знал, что скоро выйдешь весел, волен
 
На свою великую борьбу.
 
И уже отзывный гул прилива
 
Слышался, когда ты нам читал,
 
Дождь косил свои глаза гневливо,
 
С городом ты в буйный спор вступал.
 
И еще не слышанное имя
 
Молнией влетело в душный зал,
 
Чтобы ныне, всей страной хранимо,
 
Зазвучать, как боевой сигнал.
 
 
 3–10 марта 1940 
 
  
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
«Разговор набрел на Маяковского и Бриков – я рассказала о нашем детиздатском однотомнике и о поездке моей и Мирона Левина в Москву к Брикам. Общаться с ними было мне трудно: весь стиль дома – не по душе. Мне показалось к тому же, что Лили Юрьевна безо всякого интереса относится к стихам Маяковского…
– Очень плохо представляю себе там, среди них, Маяковского, – сказала я.
– И напрасно, – ответила Анна Андреевна. – Литература была отменена, оставлен был один салон Бриков, где писатели встречались с чекистами… И вы, и не вы одни, неправильно делаете, что в своих представлениях отрываете Маяковского от Бриков. Это был его дом, его любовь, его дружба, ему там все нравилось. Это был уровень его образования, чувства товарищества и интересов во всем. Он ведь никогда от них не уходил, не порывал с ними, он до конца любил их.
Я сказала, что рассуждать об отношениях Маяковского с Бриками я не вправе, потому что про это не знаю, но была удивлена небрежностью их работы, полным равнодушием к тому, хорош ли, плох получится однотомник, за который они в ответе.
– Это дело другое. Но и сам он в своих отношениях к литераторам и литературе был на их, то есть на очень невысоком, уровне. Однажды Николай Леонидович спросил у него о Хлебникове. Он ответил: «А к чему сейчас Хлебникова издавать?» Так он отозвался о своем товарище, о своем учителе… В чем же тогда разница между ним и Бриками? Они равнодушны к изданию его стихов, он – к изданию стихов Хлебникова. Разница есть, и большая, но она в другом: в его великом таланте. В остальном – никакой. Он, так же как и они, бывал и темен, и двуязычен, и неискренен… Но это не помешало ему стать крупнейшим поэтом XX века в России».
  
Цветаева
 
Неизгладимое впечатление произвела Ахматова на молодую Цветаеву. Марина Ивановна буквально засыпала Анну Андреевну восторженными стихами, чем, кажется, сильно ее смутила.
 
 
Марина Цветаева – Анне Ахматовой
 
 
 
Узкий, нерусский стан —
 
Над фолиантами.
 
Шаль из турецких стран
 
Пала, как мантия.
 
Вас передашь одной
 
Ломаной линией.
 
Холод – в весельи, зной —
 
В Вашем унынии.
 
Вся Ваша жизнь – озноб.
 
И завершится – чем она?
 
Облачный темный лоб
 
Юного демона.
 
Каждого из земных
 
Вам заиграть – безделица.
 
И безоружный стих
 
В сердце нам целится.
 
В утренний сонный час,
 
Кажется, четверть пятого,
 
Я полюбила Вас,
 
Анна Ахматова.
 
 
 11 февраля 1915 
 
  
Марина Цветаева
 
«Знаю, что Ахматова потом, в 1916–17 году с моими рукописными стихами к ней не расставалась и до того доносила их в сумочке, что одни складки и трещины остались. Этот рассказ Осипа Мандельштама – одна из самых моих больших радостей за жизнь».
  
Марина Цветаева – Анне Ахматовой
 
Дорогая Анна Андреевна!
Так много нужно сказать – и так мало времени! Спасибо за очередное счастье в моей жизни – «Подорожник». Не расстаюсь, и Аля не расстается. Посылаю Вам обе книжечки, надпишите.
Не думайте, что я ищу автографов, – сколько надписанных книг я раздарила! – ничего не ценю и ничего не храню, а Ваши книжечки в гроб возьму – под подушку!
Еще просьба: если Алконост возьмет моего «Красного коня» (посвящается Вам) – и мне нельзя будет самой держать корректуру, – сделайте это за меня, верю в Вашу точность.
Вещь совсем маленькая, это у Вас не отнимет времени.
Готовлю еще книжечку: «Современникам» – стихи Вам, Блоку и Волконскому. Всего двадцать четыре стихотворения. Среди написанных Вам есть для Вас новые.
Ах, как я Вас люблю, и как я Вам радуюсь, и как мне больно за Вас, и высуко от Вас! – Если были бы журналы, какую бы я статью о Вас написала, – Журналы – статью – смеюсь! – Небесный пожар!
Вы мой самый любимый поэт, я когда-то – давным-давно – лет шесть тому назад – видела Вас во сне, – Вашу будущую книгу: темно-зеленую, сафьяновую, с серебром – «Словеса злотые», – какое-то древнее колдовство, вроде молитвы (вернее – обратное!) – и – проснувшись – я знала, что Вы ее напишете.
  
Мне так жалко, что все это только слова – любовь – я так не могу, я бы хотела настоящего костра, на котором бы меня сожгли.
Я понимаю каждое Ваше слово: весь полет, всю тяжесть. «И шпор твоих легонький звон», – это нежнее всего, что сказано о любви.
И это внезапное – дико встающее – зрительно дикое «ярославец». – Какая Русь!