Ахматова и Цветаева

…В это время шла подготовка к 1 съезду писателей (1934), мне тоже прислали анкету для заполнения. Арест Осипа произвел на меня такое впечатление, что у меня рука не поднялась, чтобы заполнить анкету. На этом съезде Бухарин объявил первым поэтом Пастернака (к ужасу Д. Бедного), обругал меня и, вероятно, не сказал ни слова об Осипе.
В феврале 1936 года я была у Мандельштамов в Воронеже и узнала все подробности его «дела». Он рассказывал мне, как в припадке умоисступления бегал по Чердыни и разыскивал мой расстрелянный труп, о чем громко говорил кому попало, а арки в честь челюскинцев считал поставленными в честь своего приезда.
  
Пастернак и я ходили к очередному верховному прокурору просить за Мандельштама, но тогда уже начался террор, и все было напрасно.
Поразительно, что простор, широта, глубокое дыхание появилось в стихах Мандельштама именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен.
 
 
И в голосе моем после удушья
 
Звучит земля – последнее оружье.
 
 
Вернувшись от Мандельштамов, я написала стихотворение «Воронеж».
 
 
Воронеж
 
 
 
О. М.
 
 
 
И город весь стоит оледенелый.
 
Как под стеклом деревья, стены, снег.
 
По хрусталям я прохожу несмело.
 
Узорных санок так неверен бег.
 
А над Петром воронежским – вороны,
 
Да тополя, и свод светло-зеленый,
 
Размытый, мутный, в солнечной пыли,
 
И Куликовской битвой веют склоны
 
Могучей, победительной земли.
 
И тополя, как сдвинутые чаши,
 
Над нами сразу зазвенят сильней,
 
Как будто пьют за ликованье наше
 
На брачном пире тысячи гостей.
 
А в комнате опального поэта
 
Дежурят страх и Муза в свой черед.
 
И ночь идет,
 
Которая не ведает рассвета.
 
 
 4 марта 1936 
 
 
 
Немного географии
 
 
 
О. М.
 
 
 
Не столицею европейской
 
С первым призом за красоту —
 
Душной ссылкою енисейской,
 
Пересадкою на Читу,
 
На Ишим, на Иргиз безводный,
 
На прославленный Атбасар,
 
Пересылкою в лагерь Свободный,
 
В трупный сумрак прогнивших нар, —
 
Показался мне город этот
 
Этой полночью голубой,
 
Он, воспетый первым поэтом,
 
Нами, грешными, – и тобой.
 
 
 1937 
 
В последний раз я видела Мандельштама осенью 1937 года. Они – он и Надя – приехали в Ленинград дня на два. Время было апокалипсическое. Беда ходила по пятам за всеми нами. Жить им было уже совершенно негде. Осип плохо дышал, ловил воздух губами. Я пришла, чтобы повидаться с ним, не помню куда. Все было как в страшном сне. Кто-то, пришедший после меня, сказал, что у отца Осипа Эмильевича нет теплой одежды. Осип снял бывший у него под пиджаком свитер и отдал его для передачи отцу. Мой сын говорит, что ему во время следствия читали показания Осипа Эмильевича о нем и обо мне и что они были безупречны. Многие ли наши современники, увы, могут сказать это о себе.
Второй раз его арестовали 2 мая 1938 года в нервном санатории около станции Черустье (в разгаре террора). В это время мой сын сидел на Шпалерной уже два месяца (с 10 марта).
  
Сын Гумилева
 
В 1916 году Марина Цветаева прислала из Москвы в Петербург «страшный подарок» – обращенные к четырехлетнему Левушке стихи. Не стихи, а пророчество. Предсказание судьбы.
 
 
Марина Цветаева
 
 
 
Имя ребенка – Лев,
 
Матери – Анна.
 
В имени его – гнев,
 
В материнском – тишь.
 
Волосом он рыж, —
 
Голова тюльпана! —
 
Что ж, осанна
 
Маленькому царю.
 
Дай ему бог – вздох
 
И улыбку матери,
 
Взгляд – искателя
 
Жемчугов.
 
Бог, внимательней
 
За ним присматривай.
 
Царский сын – гадательней
 
Остальных сынов.
 
Рыжий львеныш
 
С глазами зелеными,
 
Страшное наследие тебе нести!
 
Северный Океан и Южный
 
И нить жемчужных
 
Черных четок – в твоей горсти!
 
 
 24 июня 1916 
 
Лев Николаевич Гумилев был арестован впервые при случайной «облаве» и пробыл в заключении всего десять дней – в 1933 году; вторично – в конце октября 1935 года (вместе с Н. Н. Пуниным); третий раз – 10 марта 1938-го и в четвертый – б ноября 1949 года. В общей сложности Гумилев пробыл в заключении тринадцать с половиной лет.
  
Л.Н. Гумилев. «Автонекролог»
 
«34-й год был легким годом, и в университет меня приняли, причем самое трудное для меня было достать справку о моем социальном происхождении. Отец родился в Кронштадте, а Кронштадт был город закрытый, но я нашелся: пошел в библиотеку и сделал выписку из Большой советской энциклопедии, подал ее как справку, и поскольку это ссылка на печатное издание, она была принята, и меня приняли на исторический факультет. Поступив на истфак, я с охотой занимался, потому что меня очень увлекли те предметы, которые там преподавались. И вдруг случилось общенародное несчастье, которое ударило и по мне, – гибель Сергея Мироновича Кирова. После этого в Ленинграде началась какая-то фантасмагория подозрительности, доносов, клеветы и даже (не боюсь этого слова) провокаций.
Осенью 35-го года были арестованы тогдашний муж моей матери Николай Николаевич Пунин, и я, и еще несколько студентов. Но тут мама обратилась к властям, и так как никакого преступления реального у нас не оказалось, нас выпустили. Больше всех от этого пострадал я, так как после этого меня выгнали из университета, и я целую зиму очень бедствовал, даже голодал…»
(Аудиозапись 1987 года)
По Москве ходили слухи, что заключенных сразу отпустили потому, что Ахматова написала письмо Сталину и передала его в Кремль, в башню Кутафью. Письмо было действительно написано и передано, но дело было отнюдь не в том, в какое окошечко она его передала, а в том, через кого и как. Помогли ей доставить письмо по назначению и с чрезвычайною скоростью знаменитые в то время писатели – Лидия Сейфуллина и приятель Ахматовой Борис Пильняк. (Пильняк был лично знаком с всемогущим секретарем Сталина – Поскребышевым.)
    
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
(Говорит Анна Ахматова)
«Когда в 1935 году арестовали Леву и Николая Николаевича, я поехала к Сейфуллиной. Она позвонила в ЦК, в НКВД, и там ей сказали, чтобы я принесла письмо к Сталину, в башню Кутафью, и Поскребышев передаст. Я принесла – Лева и Николай Николаевич вернулись домой в тот же день… Кажется, это был единственный хороший поступок Иосифа Виссарионовича за всю его жизнь… В 1938 году, когда арестовали Леву, все уже было тщетно… Но о Сейфуллиной у меня сохранилось самое лучшее воспоминание».