Ахматова и Цветаева

* * *
 
 
Заболеть бы как следует, в жгучем бреду
 
Повстречаться со всеми опять,
 
В полном ветра и солнца приморском саду
 
По широким аллеям гулять.
 
Даже мертвые нынче согласны прийти,
 
И изгнанники в доме моем.
 
Ты ребенка за ручку ко мне приведи,
 
Так давно я скучаю о нем.
 
Буду с милыми есть голубой виноград,
 
Буду пить ледяное вино
 
И глядеть, как струится седой водопад
 
На кремнистое влажное дно.
 
 
 Весна 1922 
 
  
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
   
В доказательство той мысли, что современники воспринимали Анну Ахматову как наследницу Блока, привожу отрывки из письма к ней Ларисы Рейснер, посланного из Афганистана и помеченного 24 января 1921 года:
«…Газеты, проехав девять тысяч верст, привезли нам известие о смерти Блока. И почему-то только Вам хочется выразить, как это горько и нелепо. Только Вам – точно рядом с Вами упала колонна, что ли, такая же тонкая, белая и лепная, как Вы. Теперь, когда его уже нет, Вашего равного, единственного духовного брата, – еще виднее, что Вы есть, что Вы дышите, мучаетесь… Ваше искусство – смысл и оправдание всего. Черное становится белым, вода может брызнуть из камня, если жива поэзия. Вы радость, содержание и светлая душа всех, кто жил неправильно, захлебывался грязью, умирал от горя. Только не замолчите – не умирайте заживо».
Ту же мысль, хотя и совсем другим тоном и более лаконически выразил и К. Чуковский. 17 марта 1922 года он записал у себя в Дневнике:
«Если просидеть час в книжном магазине – непременно раза два или три увидишь покупателей, которые приходят и спрашивают:
– Есть Блок?
– Нет.
– И «Двенадцати» нет?
– И «Двенадцати» нет.
Пауза.
– Ну так дайте Анну Ахматову!»
* * *
 
 
Не с теми я, кто бросил землю
 
На растерзание врагам.
 
Их грубой лести я не внемлю,
 
Им песен я своих не дам.
 
Но вечно жалок мне изгнанник,
 
Как заключенный, как больной.
 
Темна твоя дорога, странник,
 
Полынью пахнет хлеб чужой.
 
А здесь, в глухом чаду пожара,
 
Остаток юности губя,
 
Мы ни единого удара
 
Не отклонили от себя.
 
И знаем, что в оценке поздней
 
Оправдан будет каждый час…
 
Но в мире нет людей бесслезней,
 
Надменнее и проще нас.
 
 
 Июль 1922, Петербург 
 
Летом 1922 года на проводах Артура Лурье Анна Андреевна и Николай Николаевич Пунин случайно оказались за одним ресторанным столиком и неожиданно заинтересовались друг другом. Ахматова опять, в который раз, предсказала себе судьбу, написав в ночь под Рождество стихотворение «Рахиль».
 
 
Рахиль
 
 
 
И служил Иаков за Рахиль семь лет;
 
и они показались ему за несколько дней,
 
потому что он любил ее.
 
Книга Бытия
 
 
 
И встретил Иаков в долине Рахиль,
 
Он ей поклонился, как странник бездомный,
 
Стада подымали горячую пыль,
 
Источник был камнем завален огромным.
 
Он камень своею рукой отвалил
 
И чистой водою овец напоил.
 
Но стало в груди его сердце грустить,
 
Болеть, как открытая рана,
 
И он согласился за деву служить
 
Семь лет пастухом у Лавана.
 
Рахиль! Для того, кто во власти твоей,
 
Семь лет – словно семь ослепительных дней.
 
Но много премудр сребролюбец Лаван,
 
И жалость ему незнакома.
 
Он думает: каждый простится обман
 
Во славу Лаванова дома.
 
И Лию незрячую твердой рукой
 
Приводит к Иакову в брачный покой.
 
Течет над пустыней высокая ночь,
 
Роняет прохладные росы,
 
И стонет Лаванова младшая дочь,
 
Терзая пушистые косы.
 
Сестру проклинает, и Бога хулит,
 
И Ангелу Смерти явиться велит.
 
И снится Иакову сладостный час:
 
Прозрачный источник долины,
 
Веселые взоры Рахилиных глаз
 
И голос ее голубиный:
 
Иаков, не ты ли меня целовал
 
И черной голубкой своей называл?
 
 
 25 декабря ст. ст. 1921 
 
Встречаться они стали лишь через несколько месяцев, в сентябре. В посвященном Н. Н. Пунину стихотворении «Небывалая осень построила купол высокий…» Ахматова на редкость выразительно окрестила тот удивительный сентябрь: «весенняя осень».
 
 
Весенняя осень
 
 
 
Небывалая осень построила купол высокий,
 
Был приказ облакам этот купол собой не темнить.
 
И дивилися люди: проходят сентябрьские сроки,
 
А куда провалились студеные, влажные дни?
 
Изумрудною стала вода замутненных каналов,
 
И крапива запахла, как розы, но только сильней.
 
Было душно от зорь, нестерпимых, бесовских и алых,
 
Их запомнили все мы до конца наших дней.
 
Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежник,
 
И весенняя осень так жадно ласкалась к нему,
 
Что казалось – сейчас забелеет прозрачный подснежник…
 
Вот когда подошел ты, спокойный, к крыльцу моему.
 
 
 Сентябрь 1922 
 
  
А. Ахматова – Н. Пунину
 
Милый Николай Николаевич, если сегодня вечером Вы свободны, то с Вашей стороны будет бесконечно мило посетить нас. До свидания.
Ахматова.
Приходите часов в 8–9.
Пунин и Ахматова, как и все царскоселы, были шапочно знакомы с давних пор. С давних пор, видимо, и нравились друг другу, правда, не слишком, а слегка. Впрочем, со стороны Пунина интерес к жене Гумилева, похоже, был столь явным, хотя и корректным, что Николай Степанович, обычно иронично-снисходитель-ный к поклонникам Анны, Николая Николаевича невзлюбил всерьез и беспричинно. И вот этот человек возник в ее судьбе, и притом в самую мрачную пору жизни: без завтрашнего дня, в чужом доме, среди чужих вещей и по чужим правилам. В то время Анна Андреевна после смерти Гумилева жила у подруги – актрисы, плясуньи, затейницы – Ольги Судейкиной (один из прообразов первой красавицы «Поэмы без героя» – Путаницы, Психеи, «Коломбины десятых годов»). Ольга, обожавшая Анну, охотно уступила ей не только часть жилплощади, но и очередного из своих мужей – молодого, но уже почти «знаменитого» композитора Артура Лурье. Музыка в те годы, естественно, не кормила, и Артур служил в секретариате А. В. Луначарского. В 1922 году его откомандировали в Берлин, по служебной надобности. Уже решив, что в советскую Россию не вернется, Лурье настойчиво звал с собой и Ольгу, и Анну. Ольга в конце концов уехала и благополучно добралась до Парижа. Анна со своего места не сдвинулась. Уезжая, Лурье по-дружески попросил приятеля Николая Пунина – больше просить было некого – присмотреть за Оленькой и Аннушкой. О «Коломбине десятых годов» заботиться не пришлось. Анна так и осталась на его руках…