Ахматова и Цветаева

25 января. Мороз ужасный. Дома неуютно. Сварливо. Вечером я надел два жилета, два пиджака и пошел к Анне Ахматовой. Она была мила. Шилейко лежит больной. У него плеврит. Оказывается, Ахматова знает Пушкина назубок – сообщила мне подробно, где он жил. Цитирует его письма, варианты. Но сегодня она была чуть-чуть светская барыня; говорила о модах: а вдруг в Европе за это время юбки длинные или носят воланы. Мы ведь остановились в 1916 году – на моде 1916 года».
    
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
(Говорит Анна Ахматова)
«Вот с этого места началась для меня Москва, – сказала она, когда мы проезжали мимо какого-то переулка близ Кропоткинской. – В 18 го-ду, я, замужем за Шилейко, жила тут, в Третьем Зачатьевском. Лютый холод и совершенно нечего есть… Если бы я тогда осталась в Москве, другой была бы моя биография… Неподалеку был храм, там всегда звонили.
– “С колоколенки соседней звуки важные текли”? – спросила я.
– Нет, “Переулочек-переул…”»
 
 
Третий Зачатьевский
 
 
 
Переулочек, переул…
 
Горло петелькой затянул.
 
 
 
Тянет свежесть с Москва-реки,
 
В окнах теплятся огоньки.
 
 
 
Покосился гнилой фонарь —
 
С колокольни идет звонарь…
 
Как по левой руке – пустырь,
 
А по правой руке – монастырь,
 
 
 
А напротив – высокий клен
 
Красным заревом обагрен,
 
А напротив – высокий клен
 
Ночью слушает долгий стон.
 
 
 
Мне бы тот найти образок,
 
Оттого что мой близок срок,
 
 
 
Мне бы снова мой черный платок,
 
Мне бы невской воды глоток.
 
 
 1940 
 
Скоропалительное замужество Ахматовой кончилось так, как и должно было кончиться: Анна Андреевна сбежала от В. К. Шилейко и поступила на работу в библиотеку Агроэкономического института. Здесь же и квартировала, в служебном помещении. Потом Ольга и Артур Лурье перевезли ее к себе. Словом, жизнь была пестрой, странной, а какой она могла быть в те годы, голодные, холодные – без завтрашнего дня? Но поэты продолжали писать стихи, а издатели их издавать. В апреле 1921-года у Ахматовой в издательстве «Петрополис» вышел «Подорожник», шла работа и над пятым сборником «Anno Domini». И вдруг все рухнуло. Наступил август. Сначала Гумилев, чудом выбравшись из Крыма, привез ей известие о самоубийстве брата Андрея. В августе же умер Блок. А на похоронах Блока Ахматова узнала об аресте Николая Степановича. Друзья были настроены оптимистично, но Анна Андреевна сердцем чуяла беду.
Все старые петербургские вывески были еще на своих местах, но за ними, кроме пыли, мрака и зияющей пустоты, ничего не было… Догнивали знаменитые петербургские торцы. Из подвальных окон «Крафта» (угол Садовой и Италь-янской) еще пахло шоколадом. Все кладбища были разгромлены. Город не просто изменился, а решительно превратился в свою противоположность. Но стихи любили (главным образом молодежь)…
Об аресте Николая Степановича я узнала на похоронах Блока. «Запах тленья обморочно сладкий» в моем стихотворении «Страх», написанном ночью 25 августа 1921 г., относится к тем же похоронам…
* * *
 
 
Страх, во тьме перебирая вещи,
 
Лунный луч наводит на топор.
 
За стеною слышен стук зловещий —
 
Что там, крысы, призрак или вор?
 
 
 
В душной кухне плещется водою,
 
Половицам шатким счет ведет,
 
С глянцевитой черной бородою
 
За окном чердачным промелькнет —
 
 
 
И притихнет. Как он зол и ловок,
 
Спички спрятал и свечу задул.
 
Лучше бы поблескиванье дул
 
В грудь мою направленных винтовок,
 
 
 
Лучше бы на площади зеленой
 
На помост некрашеный прилечь
 
И под клики радости и стоны
 
Красной кровью до конца истечь.
 
 
 
Прижимаю к сердцу крестик гладкий:
 
Боже, мир душе моей верни!
 
Запах тленья обморочно сладкий
 
Веет от прохладной простыни.
 
 
 1921 
 
  
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
(Лидия Корнеевна говорит об Анне Генриховне Каминской – внучке Н. Н. Пунина, третьего мужа Ахматовой)
Сегодня Аня Каминская рассказала мне – а я не знаю, можно ли ей верить? – что рассказывала ей Анна Андреевна о последнем своем свидании с Николаем Степановичем.
Она уже была замужем за Шилейко и жила в Мраморном. Николай Степанович пришел с ней объясняться – кажется, о разводе. Разговор был неприятный. Они простились. Николай Степанович спускался по винтовой лестнице. Анна Андреевна крикнула ему вслед:
– По такой лестнице только на казнь идти!
Больше она его не видела.
Расстреливали у выкорчеванных корней – деревья повалены, корни торчат, под ними ямы.
  
«Не бывать тебе в живых…»
 
Я ехала летом 1921 года из Царского Села в Петербург. Бывший вагон III класса был набит, как тогда всегда, всяким нагруженным мешками людом, но я успела занять место, сидела и смотрела в окно на все – даже знакомое. И вдруг, как всегда неожиданно, я почувствовала приближение каких-то строчек (рифм). Мне нестерпимо захотелось курить. Я понимала, что без папиросы я ничего сделать не могу. Пошарила в сумке, нашла какую-то дохлую Сафо, но… спичек не было. Их не было у меня, и их не было ни у кого в вагоне. Я вышла на открытую площадку. Там стояли мальчишки-красноармейцы и зверски ругались. У них тоже не было спичек, но крупные, красные, еще как бы живые, жирные искры паровоза садились на перила площадки. Я стала прикладывать (прижимать) к ним мою папиросу. На третьей (примерно) искре папироса загорелась. Парни, жадно следившие за моими ухищрениями, были в восторге. «Эта не пропадет», – сказал один из них про меня. Стихотворение было: «Не бывать тебе в живых…» См. дату в рукописи – 16 августа 1921 (может быть, старого стиля).
* * *
 
 
Не бывать тебе в живых,
 
Со снегу не встать.
 
Двадцать восемь штыковых,
 
Огнестрельных пять.
 
Горькую обновушку
 
Другу шила я.
 
Любит, любит кровушку
 
Русская земля.
 
 
 16 августа ст. ст. 1921 (вагон) 
 
Гумилеву и в самом деле не суждено было остаться в живых: 25 августа 1921 года он был расстрелян по обвинению в причастности к контрреволюционному заговору. Сообщение об этом было опубликовано в «Петроградской правде» 1 сентября того же года. Этой газетой были оклеены все стенды и тумбы маленького вокзальчика в Царском Селе, там, где они так часто назначали свидания, когда еще учились в гимназии, где пили кофе и шампанское, когда Николай Степанович приезжал с фронта…