Ахматова и Цветаева

  
«Белая стая»
 
В сентябре 1917 вышел третий сборник стихов Ахматовой – «Белая стая». Он был посвящен Борису Анрепу (Ахматова вообще посвятила ему стихов больше, чем кому бы то ни было).
…Этот сборник появился при еще более грозных обстоятельствах, чем «Четки». Он вышел в сентябре 1917 года. Если «Четки» опоздали, «Белая стая» прилетела просто к шапочному разбору. Транспорт замирал – книгу было нельзя послать даже в Москву, она вся разошлась в Петрограде. Бумага грубая – почти картон.
  
Журналы закрывались, газеты тоже. Поэтому в отличие от «Четок» у «Белой стаи» не было шумной прессы. Голод и разруха росли с каждым днем. Как ни странно, ныне все эти обстоятельства не учитываются, и принято считать, что «Белая стая» имела меньше успеха, чем «Четки».
Через год Михайлов («Прометей») купил у меня право на II издание. Это было в 1918 году в уже совсем голодном и полупустом Петербурге.
  
Жирмунский В.М. О «Белой стае»
 
«Новый сборник Анны Ахматовой должен явиться неожиданностью для тех, кто недостаточно внимательно следил за ее поэтическим развитием после “Четок” по отдельным новым стихотворениям, рассеянным в журналах и газетах.
В “Четках” Ахматова намеренно приближала стихи к изменчивому и капризному излому художественно стилизованной разговорной речи… словарь и синтаксис “Четок” отличались богатством и свободой, обычно свойственными “прозаической” речи. Напротив того, в “Белой стае” искусство Ахматовой развивается в направлении идеализующей классической строгости. Преобладают простые, точные рифмы и правильные ямбические строки. Особенно замечательно появление шестистопных ямбов с парными рифмами “александрийского стиха”, венчающего лирику Пушкина.
 
 
А! Это снова ты. Не отроком влюбленным,
 
Но мужем дерзостным, суровым, непреклонным
 
Ты в этот дом вошел и на меня глядишь.
 
Страшна моей душе предгрозовая тишь…
 
 
В самом существенном, однако, Ахматова остается верной себе. Ее искусство по-прежнему противоречит поэтическим заветам символистов: она не ищет смутного, музыкально-лирического воздействия на настроение слушателей, но сознательно владеет и пользуется логической стихией речи; каждому слову сохранен его вещественный смысл и вес, и сочетание слов всегда единственно возможное, индивидуальное, синтетическое. В “Белой стае” окончательно завершается поворот новейшей русской поэзии от романтической лирики символистов к классическим канонам высокого и строгого искусства Пушкина.
Поэзия “Четок” – вся в мгновении настоящего: “Подошел ко мне, улыбнулся…”, “тронул мои колени…”, “наклонился, – он что-то скажет”… “Белая стая”, напротив того, не знает настоящего. Прошлое, лишенное жизненной спутанности и противоречивости, несогласованной яркости конкретных впечатлений, приняло теперь законченную форму, художественно совершенную, монументально неподвижную. Книга вся – о прошедшем, вся – в воспоминании…»
* * *
 
 
Когда в тоске самоубийства
 
Народ гостей немецких ждал
 
И дух суровый византийства
 
От русской Церкви отлетал,
 
Когда приневская столица,
 
Забыв величие свое,
 
Как опьяневшая блудница,
 
Не знала, кто берет ее, —
 
Мне голос был. Он звал утешно,
 
Он говорил: «Иди сюда,
 
Оставь свой край глухой и грешный,
 
Оставь Россию навсегда.
 
Я кровь от рук твоих отмою,
 
Из сердца выну черный стыд,
 
Я новым именем покрою
 
Боль поражений и обид».
 
Но равнодушно и спокойно
 
Руками я замкнула слух,
 
Чтоб этой речью недостойной
 
Не осквернился скорбный дух.
 
 
 Осень 1917, Петроград 
 
* * *
 
 
На разведенном мосту
 
В день, ставший праздником ныне,
 
Кончилась юность моя.
 
 
 1917–1919 
 
25 октября 1917 года Анна Андреевна бродила по Петрограду и почти оторопела, выйдя к Неве: среди бела дня были разведены мосты. Только на следующее утро знающие люди объяснили ей, что это сделали большевики по приказу Ленина, дабы не дать войскам Временного правительства задушить пролетарскую революцию. Впрочем, Ахматовой в том октябре было не до политики. Она была совсем одна в переставшем быть своим городе. Анреп уехал. Гумилев – за границей. Обещал весной вызвать ее в Париж и как в воду канул… Сын со свекровью в Бежецке. Родные – где-то в Крыму, отрезанном от Центральной России революционным хаосом, и живы ли – неизвестно. Ни денег, ни крыши над головой… Приютили подруги: Валечка Тюльпанова, теперь мадам Срезневская, да Ольга Судейкина, точнее, их оборотистые мужчины; особенно старался Оленькин экс-муж – композитор Артур Лурье, он когда-то, еще во времена «Бродячей собаки» был сильно неравнодушен к жене Гумилева.
  
Лидия Гинзбург. «Из рассказов Ахматовой»
 
«Когда Анна Андреевна жила с Ольгой Судейкиной, хозяйство их вела восьмидесятилетняя бабка; при бабке имелась племянница. А. А. как-то сказала ей: “Знаете, не совсем удобно, что вы каждый раз возвращаетесь в два часа ночи”. – “Ну, Анна Андреевна, – сказала племянница бабки, – вы в своем роде, и я в своем роде…”
А бабка все огорчалась, что у хозяек нет денег: “Ольга Афанасьевна нисколько не зарабатывает. Анна Андреевна жужжала раньше, а теперь не жужжит. Распустит волосы и ходит, как олень… И первоученые от нее уходят такие печальные, такие печальные – как я им пальто подаю”.
Первоучеными бабка называла начинающих поэтов, а жужжать – означало сочинять стихи.
В самом деле, Ахматова записывала стихи уже до известной степени сложившиеся, а до этого она долго ходила по комнате и бормотала (жужжала)».
* * *
 
 
И вот одна осталась я
 
Считать пустые дни.
 
О вольные мои друзья,
 
О лебеди мои!
 
И песней я не скличу вас,
 
Слезами не верну.
 
Но вечером в печальный час
 
В молитве помяну.
 
Настигнут смертною стрелой,
 
Один из вас упал,
 
И черным вороном другой,
 
Меня целуя, стал.
 
Но так бывает: раз в году,
 
Когда растает лед,
 
В Екатеринином саду
 
Стою у чистых вод
 
И слышу плеск широких крыл
 
Над гладью голубой.
 
Не знаю, кто окно раскрыл
 
В темнице гробовой.
 
 
 Конец 1917 
 
Младший брат Ахматовой окончил столичный Морской корпус в 1916 году и сразу же был отправлен в Констанцу, на румынский фронт. Анна Андреевна несколько раз и в «Записных книжках», и в разговорах с Павлом Лукницким вспоминала, как она вместе с родными стояла на берегу, на пристани, когда Виктор уходил на своем миноносце в море, вглядывалась, стараясь угадать, какой из уходящих кораблей миноносец «Зоркий». Революция застала Виктора в Севастополе. Стех пор о нем до 1924 года не было никаких известий. В 1918-м Анна Андреевна, думая, что Виктор погиб, написала стихотворение, посвященное его памяти.