Ахматова и Цветаева

  
Березы
 
Таких берез еще никто не видел. Мне страшно их вспоминать. Это наваждение. Что-то грозное, трагическое, как «Пергамский алтарь», великолепное и неповторимое. И кажется, там должны быть вороны. И нет ничего лучше на свете, чем эти березы, огромные, могучие, древние, как друиды, и еще древней. Прошло три месяца, а я не могу опомниться, как вчера, но я все-таки не хочу, чтобы это был сон. Они мне нужны настоящие.
  
* * *
 
 
В промежутки между грозами,
 
Мрачной яркостью богатые,
 
Над притихшими березами
 
Облака стоят крылатые.
 
Чуть гроза на запад спрячется
 
И настанет тишь чудесная,
 
А с востока снова катится
 
Колесница поднебесная.
 
 
 1910-е гг., Слепнево. Записала на Илью в Комарове, 1961 
 
  
Лидия Чуковская. «Записки об Анне Ахматовой»
 
Анна Андреевна рассказывает, как…
«…К ней пришел Кузьмин-Караваев, старик, сосед по Слепневу.
– Мы провели целый вечер втроем: он, я, Левушка, пили вино, перебирали с ним всех слепневских. Когда он ушел, меня вдруг, часа через два, осенило: да ведь он из-за меня стрелялся!
Сидя на постели, большая, тучная, она закрыла лицо руками, и задорно, лукаво сверкнули глаза между пальцев.
Опустила руки.
– Подумайте, целый вечер провели вместе, и я только через два часа вспомнила… Ему было тогда 17 лет, это был красивый молодой человек, студент, подававший надежды.
Она вспоминала что-то далекое, свое, молодое – и хотя речь шла о попытке самоубийства – что-то счастливое… Вспоминала молодость».
 
 
Любовь
 
 
 
То змейкой, свернувшись клубком,
 
У самого сердца колдует,
 
То целые дни голубком
 
На белом окошке воркует,
 
То в инее ярком блеснет,
 
Почудится в дреме левкоя…
 
Но верно и тайно ведет
 
От радости и от покоя.
 
Умеет так сладко рыдать
 
В молитве тоскующей скрипки,
 
И страшно ее угадать
 
В еще незнакомой улыбке.
 
 
 24 ноября 1911, Царское Село 
 
* * *
 
 
Любовь покоряет обманно
 
Напевом простым, неискусным.
 
Еще так недавно-странно
 
Ты не был седым и грустным.
 
И когда она улыбалась
 
В садах твоих, в доме, в поле,
 
Повсюду тебе казалось,
 
Что вольный ты и на воле.
 
Был светел ты, взятый ею
 
И пивший ее отравы.
 
Ведь звезды были крупнее,
 
Ведь пахли иначе травы.
 
Осенние травы.
 
 
 Осень 1911, Царское Село 
 
* * *
 
 
И мальчик, что играет на волынке,
 
И девочка, что свой плетет венок,
 
И две в лесу скрестившихся тропинки,
 
И в дальнем поле дальний огонек, —
 
Я вижу все. Я все запоминаю,
 
Любовно-кротко в сердце берегу.
 
Лишь одного я никогда не знаю
 
И даже вспомнить больше не могу.
 
Я не прошу ни мудрости, ни силы.
 
О, только дайте греться у огня!
 
Мне холодно… Крылатый иль бескрылый,
 
Веселый бог не посетит меня.
 
 
 30 ноября 1911, Царское Село 
 
Осенью 1911 года Гумилевы вернулись из Слепнева позже обычного: они переехали в новый собственный дом в Царском Селе.
Дом, который присмотрела и вскорости купила Анна Ивановна, выбирался с расчетом на долгую жизнь: чтобы был и вместительным и удобным; свекровь Анны Андреевны гордилась своей репутацией хорошей хозяйки. Молодоженам отвели целый этаж, невестке – отдельную комнату, рядом с рабочим кабинетом мужа и библиотекой. Гостиную, по настоянию Николая Степановича, обставили в стиле «модерн», для остальных комнат привезли из Слепнева прадедовскую мебель красного дерева. Анна обрадовалась: отдельная комната, теплая, уютная, обставленная старинной мебелью, – как она мечтала о домашнем семейном уюте в годы южной бездомности! Она вообще всю жизнь страстно хотела того, чего у нее ни в детстве, ни потом не было: семейного уюта и «простой домашней жизни». Однако очень скоро уютный дом мужа (все, кто бывал у Гумилевых в Царском Селе, утверждают единогласно, что семья поэта была радушной, устоявшейся, хорошей чиновничьей семьей) стал казаться ей нежилым, наполненным неживыми вещами.
 
 
Северные элегии.
 
<Третья>
 
 
 
В том доме было очень страшно жить,
 
И ни камина свет патриархальный,
 
Ни колыбелька моего ребенка,
 
Ни то, что оба молоды мы были
 
И замыслов исполнены,
 
Не уменьшало это чувство страха.
 
И я над ним смеяться научилась
 
И оставляла капельку вина
 
И крошки хлеба для того, кто ночью
 
Собакою царапался у двери
 
Иль в низкое заглядывал окошко,
 
В то время, как мы, замолчав, старались
 
Не видеть, что творится в зазеркалье,
 
Под чьими тяжеленными шагами
 
Стонали темной лестницы ступени,
 
Как о пощаде жалостно моля.
 
И говорил ты, странно улыбаясь:
 
«Кого они по лестнице несут?»
 
 
 
Теперь ты там, где знают все, скажи:
 
Что в этом доме жило кроме нас?
 
 
 1921 
 
Дело было, конечно, не в вещах, а в людях, и прежде всего в жене старшего из братьев Гумилевых, которая всем своим поведением подчеркивала, что Анна «чуждый элемент»:
«В дом влилось много чуждого элемента… В семье очутились две Анны Андреевны. Я блондинка, А. А. брюнетка… Она держалась в стороне от семьи. Поздно вставала, являлась к завтраку около часа, последняя, и войдя в столовую, говорила: «Здравствуйте все!» За столом большей частью была отсутствующей, потом исчезала в свою комнату либо уезжала в Петербург».
Уезжал с раннего утра в Петербург и Николай Степанович, а возвращался заполночь. Он поступил в университет, а кроме того, активно сотрудничал в журнале «Аполлон».
  
Парижские приключения, как это ни странно, восстановили супружеское согласие. В томик Теофиля Готье, привезенный из Франции специально для неверного, романтически влюбленного в кузину Николая Степановича, неверная его жена, как бы по забывчивости, вложила романтическое послание от парижского своего поклонника – Модильяни. Николай Степанович пришел в бешенство. Расквитавшись и повинившись, супруги помирились. И вроде бы простили друг другу: он ей – Модильяни и увеселительную прогулку в Париж, она ему – Машеньку и Африку. Тем легче простила, что убедила себя: влюбленности мужа – всего лишь «средство для ярко-певучих стихов», не зря Николай Степанович так часто и с таким нажимом цитировал именно эти строки своего кумира Валерия Брюсова. Отдадим должное Николаю Гумилеву: ни влюбленность в смертельно больную кузину, ни отвращение к «женским истерикам», ни ревность к поклонникам жены, которых становилось все больше и больше, не помешали ему заметить, что написанные Анной за время его отсутствия стихи решительно не похожи на ее прежние девичьи экзерсисы.