Смертельный код Голгофы
Гропиус оценивающе посмотрел на прокурора, молодого жилистого мужчину в очках без оправы и короткой прической ежиком, и к нему постепенно пришло осознание того, насколько щекотливой в его ситуации была последняя, брошенная Рите фраза.
— Я ждал вас, — обратился он к молодому человеку, — садитесь, пожалуйста.
Маркус Реннер находился в самом начале своей карьеры, но его манеры были далеки от сдержанных.
— Вы знаете, о чем идет речь, — начал он, — вы не должны себя обвинять и в любой момент можете отказаться от дачи показаний; но, судя по положению вещей, будет возбуждено дело об убийстве по неосторожности. Скорее всего, будет предъявлено обвинение. У вас есть что сказать?
Слова прокурора пронизывали пространство, как выпущенные стрелы, нацеленные и прямые, и они задели Гропиуса за живое.
— У меня нет никакого объяснения произошедшему, — растерянно возразил он, — и вы можете мне поверить, что я, как никто другой, заинтересован в разъяснении этого мистического случая. В конечном итоге речь идет о моей врачебной репутации.
Реннер удовлетворенно кивнул.
— Я прошу передать мне карту с данными о проведенной трансплантации. Мне нужно имя хирурга, который извлекал донорскую печень, имена всех участвовавших в транспортировке органа из Франкфурта в Мюнхен и имена всех, кто соприкасался или мог соприкасаться с органом в клинике.
С кислой улыбкой Гропиус протянул прокурору папку:
— Здесь вы найдете все документы.
Почти безразлично, с холодностью, удивительной для человека его лет, Реннер взял папку. Он перелистывал бумаги, как будто это был рекламный проспект или что-то в этом роде, потом посмотрел на Гропиуса:
— Профессор, я хотел бы вас попросить о тесном сотрудничестве с прокуратурой. Я могу надеяться, что в ближайшие дни вы не покинете пределы города?
Гропиус раздраженно кивнул и с неменьшим недовольством добавил:
— Ну, если это так необходимо…
Прокурор Реннер сухо попрощался с профессором и вышел, не подав ему руки. Едва он закрыл за собой дверь, как Гропиус раздраженно прошипел:
— Наглец!
Доведенный до белого каления, он вытер лоб ладонью, как будто хотел стереть этим движением мрачные мысли.
Он начал рисовать на листе бумаги прямоугольники, линии и стрелы, которые беспорядочно двигались по лабиринту: путь чемоданчика с донорской печенью, начиная от приемного покоя до операционного зала. В некоторых местах Гропиус рисовал значок X, в других — знак вопроса. Лабораторию на третьем этаже, где прошло последнее гистологическое обследование, он обвел в кружок. С этого места путь в операционную он отметил восклицательными знаками рядом с каждой дверью. Покушение на орган должно было произойти здесь, на этом пути, после того как были проведены все анализы, исключены любые отклонения и было выдано лабораторное заключение.
Гропиус дождался ночных дежурных, которые сменились в восемь. Во всех отделениях воцарился покой и тишина. Взяв свои рисунки, он неслышно отправился в путь по пустым коридорам. Он не мог даже подумать, что ему придется тайком, как вору, красться по своему отделению. Ему необходимо было выяснить для себя на месте все, что только возможно. Из страха, что его могут заметить за этим странным занятием, он по нескольку раз медленно прохаживался по коридорам, при этом делая вид, что изучает в папке что-то очень важное. На самом деле он записывал каждую дверь, мимо которой проходил, и отмечал скрывавшиеся за ней помещения. При этом он не исключил даже туалеты и подсобное помещение со швабрами.
Облегченно, поскольку по дороге ему не встретился никто, кто мог бы его в чем-то заподозрить, он направился к лифту. Тут он заметил, что за угол завернул мужчина, которого в этот час и в этом месте он ожидал увидеть меньше всего.
— Господин прокурор?
Маркус Реннер лукаво улыбнулся и поправил очки. Сощурившись, он бросил изучающий взгляд на схемы, которые держал в руках Гропиус, и заметил свысока:
— Кажется, нас обоих посетила одна и та же мысль.
Гропиус решил промолчать. Что бы прокурор ни хотел сказать своей фразой, он, Грегор Гропиус, не собирается давать никаких объяснений. В конце концов, он в своей клинике. Этот честолюбивый наглый юнец был ему несимпатичен — и не только потому, что эта смерть сделала их врагами; ему не понравилась напускная лихость в манерах молодого человека. Так случилось, что эта неприятная встреча прошла в молчании. Каждый пошел своей дорогой.
Когда Гропиус около 11 вечера вернулся домой, перед входной дверью его ждала Рита. Он даже не удивился. Начался дождь, и девушка промокла до нитки.
— Я подумала, что в такой день, как этот, ты не откажешься, если кто-то тебя немного подбодрит. Но если ты хочешь, я уйду.
В этом было что-то трогательное.
— Нет-нет, заходи же!
В такие моменты, как этот, Гропиус спрашивал себя, была ли их связь чем-то большим, чем просто секс. И за Ритой он это откровенно признавал. О серьезных отношениях он ничего не хотел знать. Конечно, она ему нравилась, но о любви не могло быть и речи. Рита это знала. На его откровенность она лишь ответила замечанием, что подождет.
— Ты должна понять, — начал Грегор Гропиус, когда они оказались в доме, — дело не в тебе, но сейчас у меня нет никакого желания заниматься сексом, извини.
— Хм. — Рита выпятила нижнюю губку, как маленькая девочка. В таких ситуациях, как эта, она отлично знала, как показать себя с выгодной стороны.
— Ты должна принять горячую ванну и высушить одежду, — сказал Грегор и обнял девушку.
Рита разделась у него на глазах — правда, сегодня вечером это не вывело его из равновесия — и развесила мокрые вещи на батарее в прихожей.
«Какая она красивая», — подумал Гропиус. Телефонный звонок вернул его к действительности. Не успел он назвать свое имя, как в трубке раздался голос, который он уже слышал однажды:
— Сообщение для профессора Гропиуса. Речь идет о смерти Шлезингера. Шлезингер умер от печеночной комы, вашей вины здесь нет. Поэтому вы должны прекратить все дальнейшие расследования. Это в ваших личных интересах.
После этого связь прервалась.
Окаменевшим взглядом Гропиус смотрел на обнаженную девушку. Он отлично помнил первый звонок. В этот раз звучание было абсолютно идентичным. Это магнитофонная запись!
— Что-то неприятное? — спросила Рита.
— Да, — ответил Грегор с отсутствующим видом.
* * *Примерно в это же время профессор Лагерманн и доктор Фихте сидели за стойкой в пивной «Экстраблатт» — в одном из излюбленных мест встреч журналистов, поскольку редакции самых крупных газет находились неподалеку. Лагерманн и Фихте никогда не были друзьями, для этого они были слишком уж разными, но судьба все-таки случайно объединила их, поскольку отец Фихте и мать Лагерманна были родственниками, кажется двоюродными братом и сестрой, — степень их родства прослеживалась довольно смутно. В клинике оба предпочитали об этом умалчивать — у каждого для этого был свой резон.
Если Фихте [3] по прозвищу Деревце был любимцем женщин, то Лагерманн уже давно охладел к противоположному полу. При этом, двусмысленно подмигивая, он называл себя последовательным протестантом, способным производить потомство. Впрочем, однажды он признался своему кузену: «Какая женщина добровольно согласится связать себя с „трупорезом“?» Он говорил, что не может представить себе, как вечерами после работы жена будет спрашивать его за ужином: «Ну, как сегодня прошел день?» А он бы отвечал между сменой блюд: «Сегодня у меня был целый стол почек и переполненных желудков».
Лагерманн рассматривал свою профессию как довольно хлебное дело, средство неплохо заработать себе на жизнь, но ни в коем случае как призвание. Его, как и большинство патологоанатомов, просто занесло на эту стезю, кто-то же должен выполнять и такую работу. Факт, что его честолюбие особо себя не проявляло, как и то, что он злоупотреблял алкоголем в количествах, которые организм взрослого мужчины едва выдерживал, он предпочитал не афишировать.