Смертельный код Голгофы
Сразу после завтрака я уселся за выкрашенный зеленой краской деревянный стол перед стопкой белой бумаги — ужасом для любого автора. Стол этот для меня любезно принесла на террасу синьора Моретти, хозяйка отеля, и подвинула его поближе к перилам. Отсюда открывался прелестный вид на крыши Тиволи, и взгляд уходил к горизонту, на запад, туда, где кутался в осеннюю дымку Рим.
Я много работал, прерываясь только на длительные прогулки. На пятый день, сидя на террасе и дописывая последнюю страницу литературного конспекта будущего произведения, я вдруг услышал за спиной осторожные шаги и обернулся.
— Профессор, вы? — удивился я. Находясь мыслями в дебрях романа, я производил на посетителей странное впечатление, приводившее всех в замешательство. Гропиус попытался сгладить неловкость, произнеся приветственные любезности, уместно звучавшие из уст только в высшей степени вежливых людей, и наконец перешел к делу.
— Вы, вероятно, удивились, что я вот так запросто нашел вас, — начал он после того, как я предложил ему стул.
Я пожал плечами, показывая, что это обстоятельство мне безразлично, — реакция, о которой уже через мгновение я пожалел; ничего удивительного, в тот момент я еще не знал, что меня ожидает.
С тех пор как мы несколько дней назад повстречались в самолете, профессор впервые посмотрел на меня пристально.
— Я ищу сообщника! — сказал он тихо, но очень проникновенно. Его тон придал обычным словам таинственность.
— Сообщника? — переспросил я. — Почему вы обратились именно ко мне?
Гропиус огляделся, как будто проверял, нет ли поблизости нежелательных свидетелей. Он боялся, это я видел ясно, и совершенно очевидно, что ответ на мой вопрос дался ему непросто:
— Я знаю, мы едва знакомы, собственно, вообще незнакомы; но это, может быть, даже лучше для ситуации, в которую я попал.
— Даже так? — Замечания профессора действовали мне на нервы, и у меня чуть было не сорвалось с языка: «Профессор, вы крадете у меня время. Я здесь, чтобы работать. Удачного дня». Но я этого не сказал.
— Я долго думал, прежде чем рассказать вам свою историю, — продолжил профессор, — но вы писатель, человек, наделенный фантазией, а для того, чтобы представить себе все это, просто необходимо развитое воображение. При том каждое слово — чистая правда, как бы невероятно оно ни звучало. Возможно, вы мне и не поверите, или даже посчитаете сумасшедшим, или решите, что у меня приступ белой горячки. Положа руку на сердце, год назад я бы и сам так подумал.
Странная речь профессора вызвала у меня любопытство, и недоверие сменилось интересом к тому, что такого особенного он хотел рассказать.
— Знаете, — вдруг услышал я свой голос, — лучшие истории все еще сочиняет жизнь. Я знаю, о чем говорю. Ни один писатель еще не придумал таких сумасшедших историй, которые подбрасывает нам судьба. Собственно говоря, одним из моих немногочисленных достоинств является умение слушать. Я живу историями, честнее будет даже сказать, я одержим ими. Так что же вы хотели мне сообщить?
Профессор медленно расстегнул куртку, и из внутреннего кармана показались свернутые листы.
Все, что я когда-либо узнал, общаясь с людьми, не шло ни в какое сравнение с этой совершенно необычной историей, и даже при всей моей развитой фантазии я не мог найти объяснения действиям профессора. Должен признать, я бы меньше удивился, если бы профессор достал из-за пазухи пистолет и наставил его на меня с каким-нибудь идиотским наглым требованием.
Профессор сказал не без гордости:
— Это своего рода дневник двухсот самых ужасных дней моей жизни. И когда я его перечитываю, то перестаю себя узнавать.
Удивленно, почти растерянно, я смотрел то на бумаги, то на лицо профессора, который, совершенно того не скрывая, наслаждался моим замешательством, как дуэлянт, нанесший поражение противнику. Поэтому я лишь спустя некоторое время задал ему вопрос:
— И каково содержание этой рукописи?
Уже наступил полдень, и на террасе, обращенной на запад, появились первые лучи солнца. Из отеля, в котором было занято только три номера, вышла хозяйка и разразилась нескончаемым потоком слов, предлагая нам с гостем пройти за стол и отведать спагетти.
Как только синьора Моретти скрылась из виду, я повторил свой вопрос, но Гропиус ушел от ответа, задав встречный вопрос, который я вначале даже не понял:
— А вы вообще-то благочестивый человек?
— Нет, — возразил я, — если вы имели в виду, принадлежу ли я к какой-либо конфессии.
Профессор кивнул:
— Я как раз об этом. — И добавил, слегка поколебавшись: — Может статься, что мой рассказ заденет ваши духовные устои, более того, он мог бы сильно пошатнуть вас в вашей вере и кардинально изменить ваш взгляд на мир.
Пораженный заявлением этого странного человека, я попробовал сделать хоть какие-нибудь выводы из его манеры говорить, скупых жестов, и, если быть честным, мне не слишком это удалось. Чем внимательнее я следил за Гропиусом, тем более загадочными казались мне его манеры, но и тем завороженнее слушал я его рассказ. У меня не было ни малейшего представления, к чему он клонил, но на тот случай, если Гропиус все-таки не сумасшедший — а, судя по впечатлению, которое он производил, я за это поручиться не мог, — он, видимо, совершил в высшей степени взрывоопасное открытие.
— Мне предложили десять миллионов евро за молчание, — сказал профессор тоном, не выражающим совершенно никаких эмоций.
— Надеюсь, вы взяли деньги, — возразил я слегка иронично.
— Вы не верите мне, — ответил профессор, в его голосе звучало разочарование.
— Нет-нет! — поспешил я разуверить его. — Я очень бы хотел узнать, о чем, собственно, идет речь.
Его вопрос о степени моей религиозности уже указывал мне примерное направление. Но за всю мою жизнь мне под большим секретом успели передать такое количество скандалов, связанных с церковью, что вряд ли что-то еще могло меня удивить.
Гропиус посмотрел в направлении площади и сказал:
— Извините мое странное поведение. Я все еще немного страдаю от мании преследования, но, если бы вы услышали мою историю, то не стали меня в этом упрекать. Видите тех двух мужчин там, внизу? — Гропиус едва заметно кивнул в сторону улицы, где неподалеку рядом с невзрачной машиной стояли двое одетых в темное мужчин.
Когда я перегнулся через балюстраду, чтобы посмотреть на улицу, оба человека как бы случайно повернулись ко мне спиной.
Тем временем наш разговор прервался, так как хозяйка, широко улыбаясь и болтая без умолку, стала накрывать для нас на стол. Спагетти мы ели, запивая вином, разбавленным по местной традиции водой, а в завершение, как полагается, пили крепчайший черный эспрессо.
Стало тихо, в соседних дворах начали закрывать высокие, крашенные зеленой краской ставни: начиналась сиеста. Мужчины перед домом попрощались. Теперь они стояли и курили на улице на расстоянии примерно ста метров друг от друга. Трехколесная тележка проскрипела по мостовой, где-то прокукарекал охрипший петух, как будто прощаясь с жизнью, с нижнего этажа, где располагалась кухня, было слышно, как шумит посудомоечная машина.
Мужчина, сидевший напротив, снова озадачил меня, и я действительно не знал, как к нему относиться. Во время еды мы перекидывались ничего не значащими фразами, но в сущности Гропиус ни на сантиметр не приоткрыл для меня дверь своей жизни. А ведь он пришел ко мне, чтобы доверить что-то значительное, и я, выждав долгую паузу, раздраженно спросил:
— Кто вы, профессор Гропиус? Я даже не уверен, действительно ли это ваше настоящее имя. А главное: что вы хотели мне сказать? Говорите же, наконец!
И тут Гропиус собрался с духом. Было заметно, как он отбросил в сторону все сомнения, которые мучили его до этого момента. Осторожно он положил рукопись на стол и накрыл сверху обеими руками.
— Меня действительно зовут Гропиус, Грегор Гропиус, — начал он так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать его. — В двадцать четыре года я стал доктором медицины, в тридцать восемь — профессором одной крупной клиники в Южной Германии. В этот период два года я работал в очень уважаемых клиниках в Кейптауне и Бостоне. Короче, карьера, о какой можно только мечтать. Ах да, еще была Вероник. Я встретил ее на одном конгрессе в Зальцбурге, где она работала гидом. Вообще-то ее имя было Вероника, а родители, владельцы маленькой транспортной фирмы, звали ее Врони. Но она не хотела вспоминать об этом. Мы поженились через четыре недели после того, как я получил диплом, в замке Мирабель, где у нас была карета, запряженная четверкой белых лошадей. В начале нашей семейной жизни все шло хорошо. Я боготворил ее, а она считала меня вундеркиндом, и мне это, конечно же, льстило. Оглядываясь назад, все же хочется сказать, что для крепкой семьи обеих этих составляющих было недостаточно. Я думал только о карьере, а Вероник воспринимала меня не столько мужем, сколько трамплином для прыжка в высшие круги общества. Время от времени, если ей нужны были деньги, она разыгрывала большую любовь, но этого состояния хватало недель на шесть. О детях вопрос вообще не поднимался. Она любила повторять, что дети должны быть нам благодарны за то, что мы избавляем их от необходимости жить в этом ужасном мире. На самом деле Вероник боялась испортить фигуру, я уверен в этом. В общем, через десять лет наш брак исчерпал себя, хотя никто из нас не давал себе труда задуматься об этом серьезно. Мы продолжали жить в нашем общем доме в пригороде, но у каждого была своя дорога, и никто из нас не предпринял попытку спасти семью. Чтобы самореализоваться — так она выражалась, Вероник открыла собственное PR-агентство и стала заниматься рекламными кампаниями для фирм, издательств и актеров. С первым же крупным заказчиком она изменила мне. У него была куча денег, и он осыпал ее дорогими подарками. Хотя со мной Вероник никогда ни в чем не нуждалась. Я отомстил ей: привел домой миленькую медсестру из рентгенологии. Она была почти на двадцать лет моложе меня, и, когда Вероник застала нас, многолетнее безразличие в один день переросло в ненависть. Я никогда не забуду огонь в ее глазах, когда она прошипела мне: «Какая пошлость! Ты еще пожалеешь! Я тебя уничтожу». Должен признаться, что я не придал тогда значения ее угрозам. Но не прошло и трех недель… Я никогда не забуду тот день, 14 сентября, он перевернул всю мою жизнь… Тогда я вспомнил об угрозах Вероник и попытался…