За пределами изгнания (ЛП)

Только тщательный баланс между двумя методиками позволяет мне оставаться вне поля зрения предполагаемого преследователя.
За последние тридцать с лишним часов я не получил ни одного звонка от «Удалённого узла № 6». Теперь я понимаю: даже если над головой есть спутниковое покрытие, это не значит, что организация будет его использовать.
Хотя я не вижу своего преследователя, у меня есть ощущение, что кто-то наблюдает за мной. Я не могу понять, паранойя это или я действительно чувствую взгляд незнакомца, следящего издалека.
  
У меня нет напарника для ночного дежурства. Я пытался не заснуть в течение долгой ночи, которую провёл на сеновале фермерского амбара. Каждый скрип дерева или взмах крыльев ночной птицы заставлял меня вскочить, всматриваясь в зеленоватое свечение ПНВ и глядя на красную точку в оптике, пока я отчаянно пытался найти цель — которой не существовало.
Я не знал страха до сегодняшнего дня. Я пишу это, потому что думал, будто знал страх вчера. Но каждый день страх обретает новое, всё более объёмное значение.
У меня был друг в армии, который выбрал иной путь службы, нежели я. Фраза «Самый лёгкий день был вчера» не была его личным девизом, но он часто её упоминал. Сейчас она актуальна как никогда.
Моя спина болит, я страдаю от усталости. После мучительной ночи в амбаре я проснулся и увидел одного из них, стоящего в поле напротив окна сеновала, где я находился.
Достав бинокль, я наблюдал, как он смотрит прямо на меня и ковыляет к амбару. Это был один из «первых» — он давно мёртв, и в разных местах его тела виднелись кости.
Я не хотел, чтобы он начал шуметь и привлёк других, поэтому быстро достал пистолет и прикрутил глушитель, чтобы тихо и быстро разобраться с этой тварью. Я был рад, что, похоже, он один.
Убедившись, что глушитель прикручен правильно, я дослал патрон и начал стрелять. Потребовалось два выстрела, чтобы уложить его: первый попал в шею, второй — в переносицу. Тварь упала, и я осмотрел её из безопасного окна сеновала, чтобы понять, есть ли у неё что-то ценное.
У неё не было ничего, кроме кожаного ремня, удерживающего гниющие штаны. Я решил, что всё, что было у неё в карманах, пусть останется при ней.
Пока я ел последнюю банку холодного чили на сеновале, я заметил, что у меня осталась только одна консервная банка — тушёная говядина. Думаю, я сохраню её на пару ночей.
Консервы уже приелись, и я терпеть не могу есть их холодными, но их поедание даёт мне повод прислушиваться к окружению, прежде чем спуститься по лестнице сеновала. Я не хотел, чтобы это выглядело так, будто я делаю это ради собственного спокойствия. Я сидел, ел и небрежно прислушивался к любым звукам, которые могли бы заставить меня задержаться наверху.
Этим утром я отправился в путь, понимая, что покрытие проекта «Ураган», вероятно, ослабевает — судя по тому, что я начал видеть этих существ в непосредственной близости. Это сильно испортило мне настроение, и мой разум невольно вернулся к последнему приятному воспоминанию — горячему чили.
Думаю, хорошая еда — это единственное, чего я жду с нетерпением, и единственный гарантированный мотиватор, заставляющий меня идти домой.
Я вспоминаю командировки в пустыню. Вспоминаю войну и то, как сильно я скучал по дому, и как всегда находил что-то, что помогало мне держаться: мысль о походе с семьёй, о покупке новой винтовки на безналоговые деньги, заработанные во время командировки, или о том, что однажды я всё-таки получу выходной, если буду держать голову низко и выполнять работу.
Сейчас я свожу свои мысли к тёплой еде. Это мой источник сил на сегодня. Завтра, возможно, я буду сокрушаться о том, что вертолёт, в котором я разбился, имел ненадлежащее техническое обслуживание и был построен по самой низкой цене, без единого сертифицированного механика на сотни, а возможно, и тысячи миль вокруг.
Сегодня вечером я нашёл убежище на заброшенной заправке — такого рода оазисы перестали работать задолго до катастрофы. Никаких признаков жизни, кроме остатков крысиных нор, оставленных месяцами или годами ранее. Место было опустошено. Похоже, ему десятки лет, и когда-то оно, вероятно, было прибыльным.
Колонки имели аналоговые индикаторы, и над ними на крыше не было камер видеонаблюдения. Под старым деревянным прилавком внутри магазина я обнаружил то, что выглядело как старая стойка для ружей — из тех времён, когда это было вполне допустимо.
Как и сегодня.
Я нашёл старый комплект снежных цепей, который отлично подошёл для блокировки входов. Они замедлят человека-нападающего и полностью остановят одного — двух мертвецов.
Я обустроил позицию в месте, откуда видны обе входные двери. От каждой тяжёлой двери я мог видеть примерно на пятьдесят футов до линии деревьев. Трава за старой, потрескавшейся асфальтовой парковкой была очень высокой, но обеспечивала достаточную видимость.
Ветер воет, и я слышу, как кусок старого железа едва держится на крыше бензоколонки. Становится холоднее, и я думаю, что эта зима станет испытанием — если я доживу до неё.
17 октября
08:00
Я плохо спал — меня мучили тревожные сны. Я видел сотни разных образов, но смог вспомнить лишь два. Те, что хотелось удержать в памяти, ускользнули.
В одном сне я стоял на вершине холма и смотрел вниз на миллионы мертвецов. Там было несколько установок с 20-миллиметровыми орудиями, обслуживаемых людьми в разной военной форме — похоже, военнослужащими США. Я словно наблюдал за собой со стороны и, заглянув в собственные глаза, отдал приказ открыть огонь.
Нежить находилась в миле от нас, но 20-миллиметровые стволы выплёвывали снаряды так быстро, что под ногами рассыпающихся в прах упырей образовалась канава. Я видел, как низколетящие AC-130 уничтожают тысячи из своих орудий. Старые F-4 и A-4 сбрасывали напалм, выжигая врага, но нежить всё равно продвигалась вперёд.
Затем сон сменился: я оказался в «Отеле 23» с Тарой. Она была одна в комнате климат-контроля и плакала, разглядывая коробку с моими вещами. Когда слёзы медленно стекали по её щеке, я услышал, как она произнесла: «Где это?» — и я вырвался из подсознания обратно в реальность.
Я изо всех сил старался не думать о ней после крушения. Это только усложняет моё положение.
Проснувшись, я вспомнил, что у меня осталась всего одна банка тушёной говядины с овощами. В каком-то смысле это хорошая новость: это последняя тяжёлая еда, помимо двух пайков ИРП, которые я разобрал, выбросив тяжёлую картонную упаковку, чтобы облегчить рюкзак.
Я снова зажёг свечу, чтобы разогреть банку тушёной говядины. Сегодня утром я чувствовал себя неважно. Я не мог понять, вызвано ли это прерывистым сном или начинающейся простудой, из-за которой всё тело ломило и я ощущал слабость.
Я выпил половину своих запасов воды и съел всю банку еды, прежде чем упаковать рюкзак для дневных странствий.
12:00
Несмотря на явное ухудшение состояния, сегодня я продвигался неплохо. Сейчас я бы с радостью выпил галлон апельсинового сока — в более нормальном мире это всегда помогало.
Примерно через два часа после начала пути я заметил позади себя отблеск — едва уловимое отражение в том направлении, откуда я пришёл. Достав бинокль, я ничего не увидел.
Ветер становился всё холоднее, а вдали, примерно в тысяче ярдов, не было заметно никакого движения, кроме колышущейся листвы.
На случай звонка я подключил телефон к солнечному зарядному устройству, которое висит на моём рюкзаке, пока я продвигаюсь к нижней части карты. Я уже понял, что звонки — не ежедневное явление.
  
За последние два часа я заметил отдельные группы мертвецов в полях и окрестностях. Похоже, они не осознают, что я нахожусь поблизости. Я продолжаю вести разведку, корректируя маршрут, чтобы держаться на безопасном расстоянии от противника.
Любое сближение менее чем на сто ярдов, скорее всего, приведёт к столкновению — в зависимости от ветра и степени разложения нежити. Пистолет с глушителем всегда наготове — он закреплён снаружи рюкзака. Я должен быть готов нейтрализовать угрозу.