За пределами изгнания (ЛП)

Нам оставалось только ворваться туда и стрелять. Ни особых тактик, ни разумных способов справиться с этим. Мне это было ненавистно, и я жалел, что нет лучшего метода.
Мы подошли к двери. Я остановил комендор-сержанта и Мака, и мы проверили оружие. Никаких предохранителей. Никаких колебаний. У нас было 87 готовых к стрельбе патронов на троих. Больше — если придётся перезаряжаться, но все мы знали: если дойдёт до этого, мы всё равно погибнем.
  
Мы проверили одежду, стараясь максимально закрыть кожу. Насколько я мог судить, внутри находилось по меньшей мере десять мертвецов — и как минимум один из «особого» типа. Люк открывался наружу — от нас к ним.
Я дал сигнал, и комендор-сержант распахнул его мощным ударом. Дверь ударилась о переборку и зафиксировалась в открытом положении. В помещении оказалось одиннадцать оживших трупов. Сначала они не заметили нас — все колотили в металлическую перегородку. Я выстрелил на упреждение и убил троих до того, как остальные обратили внимание. Надеялся, что среди них был тот самый «новоорлеанский» экземпляр.
Мы открыли огонь, стреляя очередями по три патрона. Повсюду летали конечности, челюсти, куски плеч и зубы. Я тщательно избегал целиться в сторону перегородки — вдруг кто-то из моряков стоял рядом.
Когда в живых осталось трое мертвецов, я услышал громкий крик справа от себя. Это был Мак. Его лицо было в крови: одно из существ стояло за ним и пыталось укусить.
Я пригляделся… Это была та самая тварь, в которую мы стреляли двумя отсеками ранее. Та, которую мы не добили, а лишь попытались обездвижить. Она не умерла.
Я выпустил остаток магазина в её голову. Существо рухнуло — большая часть головы отсутствовала. Меня едва не захлестнула последняя волна мертвецов, но комендор-сержант прикончил их, пока я занимался Маком.
Укус оказался не слишком серьёзным — пострадала не щека, а ухо. Тварь откусила часть мочки. Мак тяжело дышал, впадая, как я бы это назвал, в шок. Я попросил комендор-сержанта присмотреть за ним, а сам направился проверить, есть ли выжившие в камбузе.
Времени на промедление не было. Судно стало небезопасным — его предстояло тщательно продезинфицировать, прежде чем снова использовать по назначению. Я постучал по стальной ставне, спрашивая, жив ли кто-нибудь. Послышались механические щелчки, дверь рядом со ставней открылась, и оттуда хлынули люди — живые. Один выглядел крайне плохо — это был тот, кто вступил в рукопашную с «новоорлеанским» существом.
На месте был старший офицер корабля. Я доложил ему обстановку. Он знал всё и не хотел признавать это, но у него не оставалось выбора: нужно было покинуть судно и укрыться на платформе до прибытия поддержки с авианосца.
Мы покинули корабль, первым делом эвакуировав Мака и больного моряка. Мак был обречён. Второй моряк не был укушен — ему требовалась лишь дезактивация. Я не знал, не поздно ли уже.
По пути наверх я остановился в корабельной уборной, сорвал со стены дозатор мыла и прихватил рулон бумажных полотенец.
Наконец мы оказались на палубе. Было ещё темно — всего 03:00. Мак и моряк не могли самостоятельно подняться на платформу, где ждали остальные выжившие. Мы соорудили импровизированную обвязку и подняли их поочерёдно.
Я толком не знал этого морского пехотинца, но это не умаляет моей скорби. Как действующий командир, я обязан отправиться в лагерь, где живёт его жена, и сообщить ей новости. Хотя у меня не было флага, чтобы вручить его, это не отменяет моего долга перед Маком — он навсегда останется морским пехотинцем Соединённых Штатов.
Через два часа после возвращения на платформу комендор-сержант выстрелил Маку в затылок. Тот уже потерял сознание из-за инфекции и был на грани обращения.
Миссия завершилась на следующий день, когда удалось установить радиосвязь с авианосной группой. Я передал сообщение командованию через радиста в «Отеле 23», доложив о ситуации и местоположении выживших.
Используя солёную воду из Мексиканского залива, мыло и полотенца, мы попытались провести дезактивацию старшины Томпсона. Оставив морякам все наши запасы еды и воды, мы покинули платформу — убедившись, что помощь уже в пути. Также мы передали им исправную радиостанцию на случай, если подкрепление задержится.
Нашим единственным преимуществом были несколько полных канистр дизеля и отмеченная на картах точка для дозаправки. Обратный путь занял два дня.
Мака я доставил домой, завернув в брезент и закрепив снаружи на ЛБМ № 2. Я позаботился о том, чтобы он не вернулся — но его жена не заслужила того, чтобы тело мужа бросили в залив. Он заслужил достойные похороны.
19 августа
23:50
Накануне я отправился в лагерь морских пехотинцев. Это одна из многих причин, по которым я жалею, что являюсь старшим по званию на объекте. Я взял с собой четырёх бойцов — включая комендор-сержанта — и один ЛБМ. Точнее, нас было пятеро: Мак находился с нами в сосновом ящике, накрытом американским флагом.
Добыть флаг оказалось непросто: на это ушли сорок патронов и, кажется, десять лет моей жизни, вытравленных страхом. Но это было меньшее, что я мог сделать.
Тара предложила поехать со мной — поддержать вдову. Я, разумеется, ответил, что это не лучшая идея. К тому же мир теперь переполнен смертью и отчаянием. Миссис Мак — не единственная, кто потерял близкого человека, но я всё равно сочувствовал ей. В условиях апокалипсиса уцелевших прежних связей оставалось всё меньше.
У меня не было форменного обмундирования — ближайший магазин с униформой давно закрылся. Впрочем, это вряд ли имело значение.
Момент был торжественным и скорбным, когда я передал вдове потрёпанный односторонний флаг. Я не знал, чего ожидать: прежде мне не выпадала честь выполнять такую миссию. В кино вдова обычно обнимает человека, вручающего флаг, и оба переживают минуту скорби.
Но я получил лишь холодный взгляд и ощущение ненависти. Кто я такой, чтобы осуждать её? Если я могу стать тем, на кого она направит свои эмоции, — что ж, я согласен. Я действительно переживаю из-за случившегося. Мак был хорошим человеком.
Вечная память штаб-сержанту Маку.
  
ИСХОД
 
22 августа
Штаб-квартира до сих пор не ответила на моё последнее донесение. Я передал по радио приказ о подготовке другого лагеря к эвакуации. Это решение последовало после 36-часового натиска мертвецов в том районе.
Эвакуация займёт два дня — с учётом женщин и детей. Здесь, в «Отеле 23», мы заняты поиском припасов, чтобы расширить безопасную зону: нужно разместить дополнительных обитателей. Вместить всех внутри объекта невозможно — он просто не рассчитан на такое количество людей.
За время с того момента, когда я приказал разместить здесь отряд, другой лагерь потерял восемь человек. Не могу не думать, что это может породить враждебность.
Как выяснилось, на прошлой неделе одному из гражданских разрешили отправиться на охоту за оленями. Он вернулся ни с чем — кроме укуса одной из тварей. Мужчина скрыл рану, опасаясь карантина или немедленной казни. Через три дня он обратился во сне и убил двоих гражданских. Трое, если считать юную девушку, которую пришлось ликвидировать: она была укушена и начала заболевать.
Её не застрелили как животное. Ей ввели смертельную дозу морфия, а после остановки сердца просверлили небольшое отверстие в голове над левым ухом — чтобы исключить любую возможность воскрешения. Когда происходят такие вещи, я теряю сон. Знаю: за последние месяцы миллионы погибли куда более ужасной смертью. Но всегда больно видеть, как эта болезнь забирает ребёнка. Я даже не уверен, что это именно болезнь — хотя некоторые так считают.
  
Отслеживая ежедневный поток сообщений с архаичного матричного принтера, я увидел то, чего давно ожидал. Баллистическая подводная лодка, находившаяся под водой с самого начала эпидемии, вынуждена была всплыть вчера. Это было последнее убежище, где человек мог умереть спокойно… пока она не всплыла.