Вынужденно женаты. Только ради детей (СИ)

— Я раньше когда-то запрещал тебе трогать свой телефон? — резанув по мне острым, словно лезвие, взглядом, он отворачивается к кофемашине. Включает её.
Тошнотворную тишину кухни нарушает резкий звук перемалывания кофейных зёрен.
Внутри у меня сейчас происходит примерно то же самое, и это пугающая аналогия. Если кофемашина работает от электричества, то я, сидя на месте, не двигаясь, каждой своей клеточкой вибрирую от напряжения, агонии и безвыходности. Все потому, что мне изменили.
  
Это особый вид боли, который нельзя описать никакими знакомыми мне словами.
Рузанов не просто так заваривает себе кофе.
Это завуалированный намёк, что у нас либо произойдёт быстрое примирение, либо долгий неприятный разговор, который вполне вероятно перетечёт в утро. Для этого и кофе.
— Ответь, Катя, — он садится по правую руку от меня, нас разделяет только угол стола. — Запрещал?
— Нет.
— Вот видишь, — его пальцы до побелевших костяшек сжимают бедную чашечку с американо.
Раньше он всегда делал кофе и мне, причем в первую очередь. Приносил в моей любимой кружке, заботливо вручая ее мне. Но с момента как я узнала, что в положении, крепкий кофе я больше не пью.
Ограничила себя даже в такой мелочи. Муж не стал себя ограничивать даже в случайных сексуальных связях.
— Потому что тогда у тебя ещё не было любовницы, — говорю прямо и жестко.
Рузанов слегка удивленно вскидывает бровь, но тут же гасит в себе эмоции.
— Это не так, — нарочито устало выталкивает он, показывая, как сильно я его утомляю.
Поднеся к губам чашку кофе, он делает несколько глотков, поверх кружки глядя на меня. Видимо, он крепко о чём-то думает.
Собирается любыми путями выкрутиться и оставить меня дурой.
Решаю идти ва-банк:
— Тебе твоя… даже не знаю, как её назвать. Звонила вся взмыленная и, позволю себе предположить, возбуждённая, — делаю паузу, наблюдаю, как лицо мужа становится бурым от гнева. Я понимаю, что попала в нерв, и продолжаю: — Бедняжка стонала в трубку и жаловалась, что вынуждена сама с собой… — на этом месте я щурю веки, якобы припоминая. — Она ещё такое слово интересное выбрала, знаешь, Вадим…
— Хватит.
— Играю, вот что она сказала. Бедняжка играет с собой в поте лица, представляешь? — не думала, что могу звучать настолько цинично.
Надеюсь, Рузанову нравится плоды его же работы.
— И зачем ты мне всё это сейчас говоришь? — слегка лениво интересуется он.
Несмотря на отчётливое выражение гнева в лице и позе мужа, ему удаётся звучать весьма цивилизованно.
Это поражает и пугает одновременно. Ему не стыдно за содеянное, и прямо сейчас он руководствуется методом «вижу цель — не вижу препятствий».
— Зачем? — теперь пришло моё время от злости покрываться красными пятнами. — Тебе что, неинтересно о чём мы с ней поговорили дальше?
 Глава 6. 
— Тебе не о чем было с ней говорить, Катя, — его уверенность меня бесит и сбивает с толка. — Так что если ты решила взять меня на понт, — тут его губы изгибаются в ухмылке, за которую мне хочется вцепиться ему в лицо, — то у тебя не вышло, милая. Не вышло. И не выйдет, я в такие игры не играю.
Сказал и смотрит пронзающим насквозь взглядом. Ему все нипочём, а меня трясет, как будто я на морозе.
Накрываю живот рукой, как бы утешая себя и малыша. А может, и защищая. Ведь тот, кому я вверила свою жизнь и кому решила подарить аж двоих детей, явно не тот, за кого себя выдавал.
А ведь я сама себе завидовала, думала, какой он у меня. Повезло. Ведь все в нем так. Вадим классный, красивый мужик с харизмой и острым умом. И последнее, то, чем я восхищалась больше всего, как результат сыграло против меня — ведь именно на свой изворотливый язык он и делает ставку, когда пытается меня переубедить.
— Натренировал свою любовницу, — отвечаю мужу в тон. — Молодец, Рузанов.
— Я никого не тренировал, и у меня нет любовницы.
Если он мне еще раз это скажет. И таким же спокойным тоном, то… не знаю, что с ним сделаю. Не посмотрю, что он выше меня на голову.
— Хватит, Вадим, — держусь из последних сил.
Кончики пальцев дергаются, словно от желания сотворить какую-нибудь глупость. Хотя почему глупость? Он загнал меня в угол, лишив возможности защититься. Заделал мне двоих детей, на минуточку! Это ли не подлость, после такого бежать к любовнице за минетом?
Мотаю головой, отгоняя плохие мысли и собрав волю в кулак, говорю:
— Так бездарно лгать — стыдно. Мне за тебя взрослого мужика, стыдно, Вадим. Прекращай.
— Кать, — его голос заставляет меня вскинуть взгляд и замереть. — У тебя есть доказательства? — муж вскидывает темную бровь. — Нет. И не будет. Так о чем мы сейчас говорим? Ни о чем. Эта тема выеденного яйца не стоит.
Я открываю рот, чтобы наорать на него. Вот так хочется высказать ему, что я думаю. Пристыдить, обозвать моральным уродом… но я молча поднимаюсь со стула и ухожу.
— Ты куда? — бросает он мне вслед, но я не реагирую.
Сейчас как никогда нужно думать холодной головой, скандал меня только опустошит. А если начну плакать, то потом вообще долго себя собрать в одно не смогу.
Да и при беременности это точно не вариант. Я обязана думать про малыша.
— Катя? — муж догоняет, но я успеваю юркнуть в спальню и запереть за собой дверь на замок. — Катя! — он не кричит, потому что Любу будить не хочет, так что остается только зло шипеть. — Ну-ка открой, — Вадим дергает ручку. — Или я выломаю дверь.
— Выломаешь и перепугаешь дочь, — говорю громко, чтобы он услышал. И он слышит. Замолчал ведь.
Что-что, а дочь он любит слепо. Наверное, так же слепо, как я люблю его, и теперь мне как-то эту самую любовь придется выкорчевывать, вытравливать.
— Остынь и открой, — не сдается он. — Или мне спать у порога?
Надо же, как искренне он возмущается. Словно не собирался сам час-полтора кувыркаться в чужой постели!
Я непреклонна.
— Почему у порога? — включаю свет в ванной, встроенной в комнату, и прежде чем пойти чистить зубы, говорю ему последнее: — Спи на диване. И еще: Люба этой ночью твоя обветренность. А я буду отдыхать.
— У тебя претензии, Катя, просто пиздец, — Рузанов снова дергает ручку. — Открой же ты. Я могу вставать к Любе и с нашей постели. Не дури. Спать надо ложиться вместе.
Вадим этого пока не понимает, но мой протест сейчас — это только начало. Если я молча ушла из кухни, так это не потому, что мне нечего было ему сказать. Наоборот.
— Диван, — это последнее, что я ему говорю, прежде чем на полчаса закрыться в ванной.
И эти полчаса наполнены невыносимой пыткой собственными мыслями. Что и как дальше? Нет, я не боюсь одна остаться с двумя детьми. Я боюсь того человека, которым на самом деле оказался их отец.
Когда я выхожу, за дверью уже тишина. Вот и хорошо. Вот и отлично.
Прежде чем лечь в кровать, я, повинуясь наитию, иду к окну. Что-то меня к нему тянет.
Шанс того, что Рузанов укатил к любовнице, оставив без присмотра дочь – мизерный, если не сказать нулевой. Он, конечно, не самый порядочный человек, но и не такое ничтожество…
Распахиваю шторы, смотрю во двор и чувствую, как меня ведет в сторону. Хватаюсь за подоконник. Моргаю, словно надеюсь в темноте рассмотреть машину мужа, которой нет на том месте, где он ее оставил, когда вернулся.
Нет. А ведь я помню, где он ее оставил. Точно помню.
Утешаю себя тем, что он ее перегнал, но нет. Во дворе нет его машины. Нигде.
— Уехал, — хрип срывается с губ. — Уехал…
Оставил меня и малолетнюю дочь без присмотра, и уехал к своей шлюхе.
 Глава 7. 
  
Срываюсь с места и выбегаю в коридор. Мчусь в спальню дочери с такой скоростью, словно не беременна вовсе.
Детский ночник в форме единорога горит, все в ее комнате как надо, а постель… пустая.
Я замираю на пороге, меня шатает от нервов. Грудь распирает от чувства паники, которая лишает меня возможности дышать.