Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами

– Боюсь, даже слишком хорошо.
Взгляд старика похолодел.
– Унижать людей опасно. Загнанный в угол человек становится животным.
Альтман кивнул:
– Вы правы. В таких случаях людям нужен герой, как я сегодня уже говорил. Прирожденный лидер. Но герой не может изменить судьбу нации.
Старик согласился:
– Мы искали такого человека. Действительно искали. Но вы совершенно правы. Он не смог бы ничего изменить. Историю творят великие силы, а не отдельные люди. – Он улыбнулся. – Вы так умны, герр Альтман, столько всего знаете.
  
Альтман постарался пропустить лесть мимо ушей.
– Я не марксист, – сказал он, – но кое в чем Маркс был прав. За великими событиями стоят великие силы. Человека несет река истории. Он не может управлять течением или изменить русло.
– Верно.
Старик мрачно, почти горько улыбнулся.
– В юности я мечтал изменить мир, – с грустью произнес он тоном маленького человека, который признается, что когда-то мечтал стать великим.
Этот тон настолько тронул Альтмана, что он похлопал старика по руке.
– Конечно. В юности все мечтают изменить мир.
– Но, слушая вас, я уяснил, что никто и ничто – ни человек, ни книга – не может изменить историю. Пустячные вещи изменяют другие пустячные вещи, только и всего. Как с теми баварскими парнями. Кто-то кому-то что-то прошептал или послал телеграмму, и для них все было кончено. – Он пристально посмотрел на Альтмана. – Они были маленькими людьми, и маленькая вещь отняла у них жизнь.
Альтману вновь стало не по себе под взглядом старика.
– А школьный задира может изменить жизнь только того, кого задирает, – добавил тот.
– Именно из таких пустячных вещей складывается история, – уверенно сказал Альтман. – Из миллионов незначительных действий маленьких людей, которыми движут великие силы.
Старик явно не собирался оспаривать точку зрения, с которой согласился раньше, поэтому Альтман сменил тему – просто из вежливости.
– И чем вы занимались после реальной школы в Линце?
Старик пожал плечами:
– Да так, ничем, пока не повзрослел. А когда повзрослел, всего лишь сменил имя.
Альтман испытал облегчение оттого, что старик отпустил пакет и резко перешел на другой предмет.
– Почему?
– Я ненавидел своего отца. Всегда ненавидел, но я ведь был обычным мальчишкой и считал, что надо уважать и слушаться его. Вы же знаете, каковы мы, немцы. Мы отлично умеем исполнять приказы.
– Наверное, вам было нелегко сменить имя и тем самым проявить неуважение к отцу.
– Очень нелегко. Отрекаться от отца всегда нелегко, даже если он – жестокий человек.
– И вы взяли другое имя?
– Да. Имя бабушки. Она была очень доброй, ласковой женщиной. Мне хотелось взять имя доброго и ласкового человека. – Мысли его явно витали в прошлом. – Я хотел, чтобы ее имя служило мне утешением, потому что дела мои шли плохо. У меня не было дома. Я питался объедками. Ходил в лохмотьях. Это ужасно – не знать, когда в следующий раз доведется поесть или помыться. Так ужасно, что можно сойти с ума. Возможно, я и вправду слегка свихнулся.
– После войны каждому из нас казалось, что у него больше нет дома, – сказал Альтман. – Наш мир был разбит вдребезги.
– Вы сошли с ума? – напрямик спросил старик.
– Нет.
– Вы знали, что такое бедность?
– Нет, не знал.
– Отец помогал вам?
– Да.
Альтман понял, что этот ответ ослабил его позиции: теперь он выглядел изнеженным баловнем. Ему не просто повезло больше, чем несчастному старику: ему повезло намного больше, прямо-таки до абсурда.
– Да, он помогал мне.
– Как именно?
– Он помог мне перебраться в Америку.
– Каким образом?
– Ну, у нас кое-что осталось после войны, – осторожно ответил Альтман. – Немного… денег.
– Но немецкие деньги обесценились после войны.
– У нас были и другие деньги, – еще более осторожно сказал Альтман.
– Другие деньги?
– Фунты. Франки. Доллары.
– Деньги победителей. У вашего отца их было много?
– Достаточно, – признался Альтман.
– Достаточно, чтобы вы перебрались из Германии в Америку?
Альтман кивнул.
Старик долго разглядывал его, прежде чем продолжить.
– Я не мог уехать из Германии. Разве что в Австрию, и то ненадолго.
– Ну, мы считали Австрию почти что Германией, – заметил Альтман. – Единство всех германских народов. По крайней мере, так гласили лозунги.
Старик кивнул:
– Да, я помню те лозунги.
– Австрия, – тихо прошептал Альтман, заблудившись в лабиринтах собственной памяти. – У отца было в Австрии дело. Я подумывал, не пойти ли по его стопам, но я был сделан из другого теста.
Альтман натянуто хохотнул и добавил:
– Я всегда был книжным червем. Хотел преподавать в университете, писать книги.
Он пожал плечами.
– Но больше всего я хотел их собирать. Особенно немецкие книги, – заключил он.
– Зов Отчизны, – прошептал старик.
Он пристально смотрел в пустую тарелку, словно прозревал в ней несбывшееся будущее.
– Зов Отчизны, – повторил Альтман. – Недурно сказано.
Он улыбнулся.
– Возможно, вам стоило стать писателем.
Старик провел скрюченными пальцами по свертку и растопырил их, как лапы паука.
– Это все, что у меня есть.
– Кажется, вы говорили, что ходите с ней уже давно?
– Я написал ее после войны. Она напоминает мне о прошлом.
Внезапно Альтман ощутил резкий укол страха, подобный электрическому разряду. На ум пришли слова старика о преступлении. Возможно, книга содержит признание в каком-то чудовищном деянии?
– В ней говорится о том, что творилось в нашей стране, – пояснил старик, и его глаза мрачно вспыхнули. – Вы наверняка это помните.
Разумеется, Альтман помнил, что творилось в Германии после войны. Экстремистские партии появлялись как грибы после дождя. На улицах лилась кровь. Страна трещала по швам.
– Германия стояла на краю пропасти, – сказал Альтман. – Коммунисты и фашисты делили власть. Два моровых поветрия… Тогда казалось, что все летит в тартарары.
– И поэтому вы уехали? Боялись того, что может случиться?
– Да, – признался Альтман.
– А я уехал из-за Эльзы, – сказал старик.
– Из-за Эльзы?
– Он была такой милой. Такой доброй. Она работала в гостинице.
Он со значением посмотрел на Альтмана.
– Вы понимаете, о чем я? – спросил он.
– Да, понимаю.
– Ее убили.
– Убили?
– Мне сказали, что ее убил один богач. Из Вены.
– Ясно.
– Я пришел в ярость из-за того, что такую милую девушку убили.
– Ну конечно, – осторожно согласился Альтман.
Он вновь стал испытывать необъяснимое напряжение в присутствии старика, словно внезапно завидел змею в высокой траве.
– Еврей, – добавил старик. – Богатый еврей из Вены.
На Альтмана нахлынуло облегчение. Он боялся, что старик может винить в убийстве его отца, но теперь, к счастью, стало ясно, что он считает убийцей Эльзы еврея. Значит, отец Альтмана вне подозрений.
Старик кивнул на свой сверток.
– Здесь все описано. То, как я себя чувствовал в то время.
– Это мемуары? – спросил Альтман в надежде закончить неприятный разговор о бедной проститутке с добрым сердцем, убитой зловещим и, разумеется, богатым евреем.
– Да, мемуары. Никто не хотел их печатать. Говорили, у меня дурацкое имя. И это правда. Это помешало мне подняться после войны. С дурацким именем нельзя добиться успеха.
У Альтмана возникло вполне естественное желание спросить, как его зовут, но он видел, что старику до сих пор неловко из-за своего имени.
– Что ж, по крайней мере, все наладилось, – сказал он. – Германия вышла из мрака… невредимой.
Он посмотрел на рукопись. Старик вновь принялся поглаживать ее.
– Итак, это ваша книга.
  
Старик ничего не ответил. Его печаль была столь глубокой, а разочарование столь бесконечным, что Альтман вновь испытал прилив жалости.
– Я хотел бы прочитать ее. – Он кивком указал на рукопись. – Вы не против? По вашим словам, здесь говорится о том, что творилось в Германии после Великой войны, а я как раз собираю материалы на эту тему. Когда-нибудь я помещу свою коллекцию в архив. Эти… документы станут моим наследием.