Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Никаких признаков, что меня услышали. Ни улыбки, ни кивка. Ни признаков облегчения и надежды, ни циничного ответа.
Следующий ход за девочкой. Большинство ее товарок уже бы заговорили: попросили бы рассказать про ножной протез с имитацией кожи и накрашенными ногтями, который они углядели в багажнике, когда я доставала плед, заехать в «Макдональдс» за чизбургером или в аптеку за тестом на беременность, одолжить пятьдесят баксов на ночлег в мотеле. Все это я делала.
  
Компания из трех мексиканских девчушек, которые однажды сидели на заднем сиденье, поедая ванильное мороженое в вафельных рожках, заявили, что имен у них нет. Они называли себя Hadas de la Carretera – «Дорожные феи». Эти девочки считали, что их жизнь будет более значимой и важной, если личности растворятся в мифах, образуя непрерывную цепь из тех, чьи останки никогда не найдут, и тех, кому еще только предстоит родиться и бродить по дорогам, подражая предшественницам.
Этому не будет конца. Так сказали «дорожные феи», перепачканные ванильным мороженым. Мой муж и эти храбрые девочки с циничным взглядом на жизнь прекрасно поняли бы друг друга.
Не знаю, сохранит ли девочка мой секрет про Уайатта. Я не вправе просить, чтобы она его защищала, но у меня нет выбора. Предпринимаю еще одну попытку объясниться:
– Сестра Уайатта… ушла из жизни… трагически. Он все еще пытается свыкнуться с потерей. С горем. Но я не считаю его сумасшедшим. Вот, скажем, я потеряла ногу, но я не инвалид. Ты лишилась глаза – и тоже не инвалид. Так и с Уайаттом. И со всеми, кто выжил в тяжелых обстоятельствах. Если принять случившееся, станет намного легче жить.
Ответа я и не ожидала. Я постоянно делюсь с девочками на заднем сиденье выжимками из жизненной философии, в которую по большей части верю сама.
Говорю им, что надо собраться с силами, быть уверенными, защищать себя. Не нянчусь с теми, кому лучше выживать самостоятельно, нежели в государственной системе, которая сломит их дух. Вне моей машины секундное замешательство может стоить им жизни.
Я кружу по пыльным сельским дорогам, пока окончательно не убеждаюсь, что за нами никто не едет.
8
Девочка бредет впереди: голова опущена, босые ноги обгорели на солнце. Тоненький подол рваного сарафана развевается на ветру, не прикрывая колен. Вокруг дымка из пыли, стук молотков и рев механизмов – идет строительство нового жилого комплекса, кирпичный остов которого значительно подрос.
Прошу свою подопечную идти чуть быстрее, пока какой-нибудь рабочий в оранжевой каске не обернулся и не запомнил дом, копа и неряшливо одетую девочку-подростка, весь вид которой говорит о том, что она идет куда-то не по своей воле.
Я привозила сюда девочек и раньше, в основном ночью, когда на улице пусто, как в заброшенном павильоне для киносъемок. Предыдущие две спаслись от сутенеров, продающих подростков в сексуальное рабство. Их накачали наркотиками, завернули в ковры, переправили через американскую границу и продавали, как игрушки на полуфинале техасского ковбойского турнира, где сам воздух пропитан тестостероном.
Этот приют не государственный и нигде не значится. Не какой-нибудь ангар, где беглянки находят временное пристанище, не лагерь с амбалами-охранниками и постоянным подвозом китайской еды.
Обычный одноэтажный дом на новой улице, местонахождение которой пока еще сбивает с толку гугл-карты.
Моя двоюродная сестра Магдалина, сокращенно Мэгги, открывает дверь после первого стука. Одной рукой она держит малышку, глаза которой сияют так же, как у мамы в тот день, когда я спасла ее от летучей мыши. Про Мэгги всегда говорили, что ей сопутствует Божье благословение и удача, что над ней кружат ангелы, а не летучие мыши, что так и должно быть, раз тебя назвали в честь святой.
На самом деле плохое случалось и с моей двоюродной сестрой.
Спустя два дня после того, как Мэгги исполнилось двенадцать, ее мать наглоталась таблеток и чуть не умерла. Когда я лишилась ноги, Мэгги переживала так, будто сама потеряла конечность. Ее старшая дочурка Лола родилась глубоко недоношенной с десятипроцентным шансом на выживание. Нет, моя двоюродная сестра не заговорена от бед. Так просто кажется из-за ее доброты и жизнестойкости.
Мэгги пропускает нас в дом, запирает дверь на замок и на цепочку и включает охранную сигнализацию. Подобные действия днем – знак того, что дом отличается от остальных.
Мэгги оценивающе оглядывает девочку рядом со мной, а та – свою новую территорию. Тонировочная пленка на окнах, которая не дает увидеть, что происходит внутри. Пластмассовые малышовые игрушки и грудничковые прибамбасы, кучка маленькой, почти кукольной одежды на стирку, пирамида из пачек подгузников. Голая малышка, с визгом наматывающая круги в заднем дворике и машущая руками, как птичка – крылышками. Включенный телевизор, на экране которого мультяшная акула преследует мультяшную рыбку.
Чуть дальше, на кухонном столе, ноутбук, испускающий голубое свечение. Стопки папок, фотографий, тетрадей и книг – Мэгги настолько глубоко погрузилась в тему незаконного пересечения границы детьми, что теперь учится в юридической онлайн-школе.
Взгляд останавливается на огромных крыльях ангела, вырезанных из дерева, над диваном. Мэгги, сторонница минимализма, повесила их только потому, что это был щедрый подарок свекрови на свадьбу. Они и дали кодовое название этому неофициальному приюту, номер телефона которого передают друг другу шепотом: Cielo или Небеса, в зависимости от того, по какую сторону границы ты родился.
В Мэгги все гармонично. Невысокая, с короткой стрижкой и не кротким нравом, который обычно проявляется, только когда нужно кого-то защитить. Она моя сестра, соратница и лучшая подруга. Мы выручали друга множество раз во всевозможных ситуациях: мы шутя спорим, у кого комплекс спасателя больше (у нее), кто кому задолжал помощь (я) и наследственная ли у нас черта – спасать других (да).
Наши отцы были столь слаженным тандемом, что в городе их называли не разлей вода. Мой проработал в полиции тридцать девять лет, пока в один из дней, сидя за рабочим столом, не уронил голову на руки, после чего уже больше не поднялся. Отец же Мэгги по-прежнему окунает в воду грешников, будучи пастором старейшей баптистской церкви города. Он настороженно относится к тому, что его внучки видят вереницу заблудших душ, хотя Мэгги выросла в точно таком же доме.
– Прошу прощения за беспорядок, – извиняется Мэгги. – У меня в работе три дела, и еще к экзамену готовлюсь. Род вырубился после дежурства в неотложке. – Она поворачивается к девочке. – Привет, милая. Добро пожаловать. Пусть тебя все это не смущает. Я добропорядочная студентка юридической школы и не всегда пахну детской отрыжкой. Я тебе помогу. А мой муж хорошо готовит. Если он когда-нибудь вообще проснется, то приготовит нам ужин… Вот дерьмо! – Мэгги вздрагивает от визга на заднем дворике и бормочет: – В буквальном смысле. У Лолы новый бзик. Снимает с себя все и какает в траве. Это все равно что не давать пьяному эльфу самоубиться.
– А новая няня где? – спрашиваю я.
– День рождения отмечает. Да и ее обязанности не включают беготню по двору с совком для какашек и заботу об этой вот милашке, которая вдруг решила, что дневной сон ей не нужен. Род каждую ночь спит на самом краю кровати, свесив руку в колыбельку, потому что Беатрис обязательно надо держаться за кого-нибудь, иначе она глаз не сомкнет. Хотя бы за палец, можно даже на ноге, и попробуй только его убрать. На днях Род на полном серьезе спросил, не знаю ли я, где можно достать ручной протез, но только теплый, как настоящая рука. – Мэгги протягивает Беатрис не мне, а девочке. – Подержишь чуть-чуть? – Это намеренный жест, поскольку Мэгги убеждена, что малыши творят чудеса.
  
Мы обе знаем, что хуже всего: ставить испуганную девочку в центр внимания. Надо продемонстрировать доверие. И не засыпать ее с ходу вопросами.
И все равно меня удивляет, как умело и естественно девочка пристраивает Беатрис к себе на бедро, будто та – недостающая частичка пазла.