Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)

Мои слова, такие важные, такие выстраданные, ударяются о его каменное лицо и рассыпаются в прах. Он не слышит. Чернов отказывается слышать.
В его молчании копится не ярость, а что-то худшее. Полное отрицание нашей общей правды. Моя собственная готовность кричать, обвинять, излить годы боли угасает, столкнувшись с этой ледяной пустотой.
Становится просто страшно и безнадежно. Тишина между нами густеет, превращаясь в тягучее ядовитое варево из невысказанного.
  
Мы ссоримся. Черт, этого я и боялась больше всего! Не молчания, а вот этой слепой разрушительной ярости.
Но это не ссора. Это — агония. Игорь захлебнулся в собственной боли. И теперь, как утопающий, инстинктивно тянется за тем, кто ближе, чтобы выжить, чтобы найти точку опоры для своего падения. Чтобы оправдать эти шесть лет, которые он прожил без нас. Чтобы его пустота обрела смысл и имя.
Он готов потянуть меня за собой на дно, лишь бы не оставаться там в одиночестве. Эта мысль леденит душу сильнее любого молчания.
Скрип двери заставляет нас обоих вздрогнуть. В проеме стоит Олег. Бледный, серьезный не по годам. Его огромные глаза, так похожие на отцовские в минуты сосредоточенности, перебегают с моего заплаканного лица на Игоря, застывшего у стены.
Весь мой внутренний шторм мгновенно стихает, сменяясь до тошноты ясным страхом. Что он видел? Что слышал?
— Пап… — его голосок звучит тихо, но четко. — Значит… Стеша — моя сестренка?
В этом вопросе нет детского испуга. Есть робкая, едва зародившаяся надежда. Игорь молчит, сжав кулаки, его взгляд прикован к сыну.
Этот простой вопрос становится спасательным кругом. Я быстро вытираю ладонью щеки, подхожу к мальчику и опускаюсь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Да, Олежа, — говорю нежно, отвечая на его серьезный взгляд. Голос мой дрожит, но я беру себя в руки. — Она твоя сестрёнка. Это будет наша с тобой большая-большая тайна, хорошо? Пока что. Я сама всё ей расскажу. Когда будет время. Обещаю.
Я заключаю с ним недетский договор, и мальчик это чувствует. Его взгляд становится еще взрослее. Олег кивает.
— Хорошо. Я никому не скажу.
Игорь смотрит на меня, и в его взгляде уже нет льда. Там бездонная всепоглощающая усталость и немой вопрос: И что теперь?
Дверь в кабинет открывается. Врач выводит мою девочку, которая припадает на одну ногу. Личико Стеши перекошено от обиды и еле сдерживаемых слез.
— Растяжение связок, — мягко говорит врач. — Активность придется ограничить, танцы на льду отменяются.
— Я ничего не успела! — вырывается у Стеши сдавленный плач. — И салют пропустила!
Бросаюсь к ней, обнимаю, прижимаю к себе, глажу по спинке. Игорь делает резкий порывистый шаг вперед.
Его рука поднимается, пальцы сжимаются…, но Чернов замирает в двух шагах, будто натыкаясь на невидимый барьер.
Он смотрит на Стешу, на её рыжие волосы, прилипшие к мокрой от слез щеке, и в его глазах мелькает что-то дикое, беспомощное и бесконечно нежное.
За это умение остановиться, не обрушив на неё всю тяжесть своего потрясения, я мысленно, от всего сердца говорю ему спасибо.
— Всё, родная, всё уже позади, — шепчу, легко подхватывая Стешу на руки. Она обвивает меня, прячет заплаканное личико. Поворачиваюсь к Игорю. Надо заканчивать этот кошмар. Хотя бы на сегодня.
— Нам нужно поспать. Выспаться, — говорю, и это звучит не как просьба. Я требую. Требую времени, чтобы восстановить свои границы. — Поговорим… завтра. С ясной головой.
Бывший встречает мой взгляд. Кивает. Один раз. Коротко.
— Завтра, — хрипло отвечает, и это слово звучит как договор.
Несу свою девочку в номер. Там укладываю Стешу в огромную кровать, укутываю одеялом.
— Мамуль… — её голосок сонный, но полный тоски. — А дядя Игорь завтра придет? Мы же на снегоходе…
Сердце сжимается. Она так к нему тянется!
— Спи, солнышко. Утром всё будет ясно, — обещаю я, целую её в лоб. Утром. Я всё тебе расскажу. Как бы страшно ни было.
Малышка засыпает, сжимая в руке подаренную Олегом наклейку с драконом. Я сижу рядом, не в силах пошевелиться. Годы лжи подошли к концу. Завтра начнется что-то новое. Страшное. Но настоящее.
Подхожу к панорамному окну. Праздник внизу закончился. Только одинокие огни горят в спящей долине. Игорь, наверное, уже в номере с Олегом. Или нет? Мне невыносимо одиноко. Где-то в глубине сознания даже промелькивает мысль плюнуть на все и пойти туда…
Я набираю номер.
— Пап…
И выкладываю всё. От нашей встречи с бывшим до падения Стефании. Он слушает, не перебивая.
— Правда, Анфиска, — говорит папа наконец, и его мудрый ласковый голос успокаивает. — Это как горькое лекарство. Жжёт, противно, кажется, что убивает. Но только оно и лечит по-настоящему. Держись, дочка. Скажи всё. И ей. И ему.
Мы поздравляем друг друга с Новым годом. Я кладу трубку. В тишине люкса моя решимость крепнет.
Я засыпаю, кажется, уже под утро, сидя в кресле. В голове стоит тягучий тревожный гул. И сквозь него пробивается звук. Негромкий, но настойчивый.
Тук-тук-тук.
Сердце ёкает и замирает…
  
Глава 21
 
Анфиса
Тук-тук-тук.
Сердце ёкает и замирает. Ноги, словно ватные, несут меня к двери. В голове проносится: «Игорь». Но когда я открываю, вижу на пороге Олега.
В одной руке он сжимает пластиковую ключ-карту, в другой — яркую коробку в виде звезды, перевязанную серебряной лентой. Его лицо бледное, глаза огромные, полные страха и какой-то недетской решимости.
Мальчик выглядит таким маленьким и потерянным в полумраке коридора, что у меня внутри резко и болезненно щемит. Острая и неожиданная волна нежности накрывает с головой. Это сын Игоря. И… брат моей Стеши.
— Заходи, Олежа, — тихо говорю, отступая и пропуская его внутрь.
Он неслышно ступает на ковер, робко оглядываясь. Его взгляд задерживается на спящей Стеше, и лицо мальчика смягчается.
— Я… ей подарок принес, — шепчет. — Наверху после салюта раздавали… Я взял для неё. Чтобы не было так обидно.
Он протягивает мне коробку. Я беру ее. Блестящая бумага, холодная на ощупь.
— Спасибо, — выдавливаю из себя. — Она будет рада.
Олег кивает, но не уходит. Он смотрит на меня, а потом на ключ-карту в своей руке. Мальчик делает глубокий вдох, будто собирается прыгнуть в ледяную воду.
— А… я могу тут посидеть? Со Стешей? А вам лучше к папе сходить. Он… очень расстроен. Сам не свой. Вот… — Олег почти бросает мне карту от своего номера. — Поговорите с ним, пожалуйста! А я посторожу.
Щемящее чувство в груди усиливается. Этот ребенок инстинктивно пытается «починить» своего отца, склеить то, что разбилось. Он отдает мне ключ… пропуск в крепость Игоря.
Я смотрю в его умные испуганные глаза и киваю.
— Хорошо. Посиди с ней. Если проснется, скажи, что я скоро.
Олег тут же устремляется к креслу у кровати Стеши и садится на его край, принимая позу бдительного часового. Натягиваю кардиган, сжимаю в ладони холодный ключ и выхожу в коридор.
Внутри номера Чернова темно, только из-под двери ванной бьет узкая полоса света и доносится глухой шум душа. Сердце начинает колотиться с новой силой.
Стою в прихожей, не решаясь сделать шаг, чувствуя себя чужой на этой территории. Воздух пахнет его парфюмом, давно забытым и мгновенно узнаваемым.
Шум воды затихает. Дверь ванной открывается, и в проеме, окутанный паром, появляется Игорь.
На нем только полотенце, обернутое вокруг бедер. Вода струится по его широким плечам, по рельефу грудных мышц, по животу с четким прессом, который стал еще выразительней за эти годы. Он небрежно встряхивает волосами.
  
Замираю, и все мое тело предательски реагирует на эту картину. Дыхание перехватывает, по спине бегут мурашки, а внизу живота зажигается забытое, стыдное тепло. Чернов безумно красив. Стал сильнее, грубее, мужественнее.
Он поднимает голову и замирает. Его серые глаза полны вселенской беспросветной тоски. Мы молча смотрим друг на друга, и тишина становится осязаемой.