Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)
Бывшие. Миллиардер под елкой
Полли Уайт
Глава 1
Анфиса
Последний документ подписан, ноутбук выключен. Я закрываю папку с маркетинговым проектом с чувством удовлетворения.
Меня ждет Красная Поляна, десять дней ничегонеделания. Муж Гриша, который наконец-то оторвется от своих бесконечных проектов, и моя Стешка. Доченька уже неделю не может уснуть в предвкушении «настоящего снежного Нового года». Эйфория так и распирает изнутри.
План безупречен: сначала домой, докинуть в чемоданы последние вещи, потом в сад за дочкой и встретиться с Григорием в аэропорту.
— Пап, я всё! Как долетим, я позвоню! — отправляю сообщение папуле и выскакиваю на морозный воздух. Домой. Хотя нет, не домой. К Грише. Общую квартиру нам только предстоит купить.
Вставляю ключ в замок. Тишина. Обдумываю, что нужно еще доложить: зубные щетки, Стешкины розовые варежки, которые она внезапно захотела взять…
Скидываю сапоги.
И тут взгляд цепляется за женский шарф на паркете. Тонкий, дорогой, персикового цвета. Не мой. Я такое не ношу.
В груди что-то резко и тяжело опускается, словно камень в ледяную воду. Нет! Только не это!
Ноги становятся ватными, но я иду дальше по коридору. К спальне.
Дверь приоткрыта. Оттуда доносится приглушенный женский смех. И низкий, знакомый до боли голос Григория. Он что-то говорит, я не разбираю слов, но тон… Тон такой ласковый, каким он давно уже не разговаривал со мной.
Медленно, словно во сне, подхожу ближе и заглядываю в щель.
Мир рушится. Тихо, беззвучно, превращаясь в груду битого стекла. На нашей кровати, на белоснежных простынях, которые я с такой любовью выбирала, лежит блондинка. Почти голая.
А Гриша… Мой муж сидит на краю и нежно проводит пальцами по ее щеке. Это такой интимный жест, что у меня перехватывает дыхание.
— …обязательно поедем, — говорит он ей, и в его голосе я слышу ту самую нежность, которой мне так не хватало. — В следующий раз только вдвоем. А пока мне нужно с Анфиской и ее прицепом в Красную Поляну…, а то она достала уже канючить…
Не могу пошевелиться. Меня словно парализовало. Просто стою и слушаю, как этот человек, который давал мне клятвы… который знал, через что я прошла… называет мою малышку «прицепом».
Он предает меня и мою дочь, которую, казалось, принял. Говорил, что чужих детей не бывает.
Но Стешка никогда не называла его папой. Только «дядя Гриша». Детское сердце, видимо, чувствовало фальшь, которую я так отчаянно старалась не замечать.
Сумочка, которую я держала в руке, с грохотом падает на паркет.
Они резко оборачиваются. Григорий вскакивает, его лицо бледнеет. На нем боксеры и расстегнутая рубашка, которую я гладила сегодня утром.
— Анфиса! — хрипло вопит. — Я… мы не…
Я не слушаю его оправданий. Вижу только его растерянные глаза и наглое лицо любовницы мужа. А еще эту кровать. Нашу кровать.
— Я… за вещами, — выдавливаю, не узнавая свой голос. Отворачиваюсь от них и иду к шкафу, начинаю механически сдергивать вешалки, запихивая свои платья, костюмы, белье в чемодан. Руки дрожат.
— Анфис, давай поговорим, — муж подходит ко мне, пытается взять за руку. Его прикосновение обжигает, как раскаленное железо. Я резко отдергиваю руку.
— Не трогай меня, — шепчу. — Никогда больше не трогай меня!
— Ну что ты как ребенок! — срывается Гриша, и в его голосе появляется злость. Всего минуту назад он был нежен с другой, а теперь злится на меня. Абсурд! — Это просто секс! Ничего серьезного!
— Для тебя ничего, — говорю, захлопывая чемодан. Я чувствую себя абсолютно разбитой. Пустой. — Для меня всё очень серьезно. Поездка отменяется. Наш брак тоже.
— И куда ты пойдешь? — слышу его язвительный, полный презрения вопрос. — Опять к папочке? В твои-то годы? Я всегда знал, что ты дура. Мать-одиночка с прицепом! Я тебя приютил, возился с твоим ребенком, хотя хотел своего! Слушал насмешки друзей, а ты…
Я оборачиваюсь и смотрю на него. Прямо в глаза. И, кажется, впервые вижу его настоящим. Мелочным, жестоким эгоистом.
— Не смей говорить о моем ребенке, — говорю тихо, но в моем голосе звучит угроза. — Она никогда не была для тебя дочерью! Стеша была проверкой, которую ты с треском провалил! И да, я ухожу к отцу. Туда, где меня и мою дочь любят. Без условий.
Беру наши с дочкой чемоданы и сумку, разворачиваюсь и выхожу. За спиной слышу тяжелое дыхание мужа и приглушенный шепот той женщины. Дверь закрываю тихо.
Глотая слезы, погружаю наши вещи в багажник машины. Никто не поможет… нет у нас никого больше, кроме моего больного папы.
Еду в садик за своей малышкой. Стешка вылетает ко мне, сияющая, в новенькой голубой шапочке.
— Мам! Мы летим? Ты почему такая… грустная?
— Всё хорошо, моя радость, — смахиваю предательскую слезу, которую больше не могу сдержать, и крепко сжимаю маленькую ручку дочери. — Просто… дядя Гриша не поедет с нами.
В машине моя девочка прижимается ко мне, и ее доверчивое тепло — единственное, что меня согревает.
— Мам, а он обидел тебя?
Закрываю глаза. Я не буду врать своему ребенку. Даже если правда неприглядна.
— Да, солнышко. Но мы с тобой сильные. Мы справимся. Теперь у нас будет свое, особенное приключение. А потом погостим у дедушки.
Аэропорт — это кипящий котел из чемоданов, смеха и предпраздничной суеты. Мы сдаем багаж, и я веду малышку к выходу на посадку.
Вокруг одни семьи. Мужчины, которые несут своих дочерей на плечах. Один, высокий, с темными волосами, подбрасывает малышку в розовом пуховике, и она заливается счастливым звонким смехом.
И меня накрывает волной такой острой, застарелой боли, что сердце сжимается. Где он? Игорь… отец моей Стефании. Мужчина, одна ночь с которым вознесла меня на небеса и уронила в адское пекло.
Что с ним сейчас? Почему даже спустя шесть лет одно воспоминание о нем отзывается в душе? Я любила его. Безумно, безоглядно. Так любят лишь один раз за жизнь…
— Мама, смотри, самолет! — Стешка дергает меня за рукав, и ее восторг, как луч света, рассеивает мою тоску. — Мы правда полетим прямо к облакам?
Делаю глубокий вдох.
— Правда, родная. Прямо к облакам.
Беру дочку за руку, и мы идем на посадку. Вместе. Всё, что было, рассыпалось в прах. Но мы есть друг у друга.
Этот Новый год будет особенным. Я это чувствую.
Глава 2
Анфиса
Теплый влажный воздух Сочи бьет мне в лицо, едва мы со Стешей переступаем порог аэропорта. На термометре за стеклом плюс пять градусов.
С неба сыплется неопределенная субстанция: не дождь, не снег, а что-то среднее, превращающее асфальт в блестящее серое зеркало.
Снежка тут же прилипает носом к холодному стеклу двери.
— Мам, а где же сугробы? — в ее голосе звучит настоящее разочарование. Она представляла себе зимнюю сказку, а получила осень с промокшими ботинками.
— Они ждут нас высоко в горах, родная, — стараюсь говорить убедительно, но в душе костеря погоду. — Вот поднимемся, и там всё будет.
Аэропорт гудит, как растревоженный улей. Люди в ярких пуховиках, дети на чемоданах, запах кофе и вечная суета. Крепче сжимаю руку дочки и веду к стойке трансфера.
Ловлю на себе мужские взгляды: деловые, усталые, оценивающие.
После Григория каждый из них кажется подозрительным. «Никому нельзя верить», — напоминаю себе. И следом, предательски: «А ведь одному ты поверила сразу и полностью…»
Ловлю такси. Машина чистая, водитель мужчина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами. Помогает погрузить чемоданы.
— В Красную Поляну? Погода там сейчас получше будет, — говорит, трогаясь с места. Голос спокойный, но без панибратства.
Стеша, устроившись рядом, молча смотрит в окно на промокшие пальмы. Ее вера в Новый год пошатнулась.
Таксист ловит взгляд моей дочери в зеркало заднего вида.