Битва талантов (СИ)
К тому же аукцион в Бахрейне стартует через неделю. Если стамбульская сделка сорвётся, нужно успеть на аукцион. Если состоится, бахрейнский вариант отпадает, и тогда можно будет спокойно работать. В любом случае решать нужно сейчас. Завтра будет поздно.
— Я полечу. Когда Февзи-бей готов встретиться?
Дядя Костя явно улыбнулся.
— Послезавтра. Мой человек в Стамбуле всё организует: встреча, ювелир-оценщик, обмен, юрист. Закладывайте минимум два дня — османское гостеприимство предполагает, что вы будете праздновать сделку.
Что ж. Перелёт, встреча, проверка камня, обмен, уважение хозяйского гостеприимства, обратный перелёт. Плотно, но реально. Если не случится ничего непредвиденного.
Впрочем, в моей жизни непредвиденное случалось с регулярностью рассвета.
— Я возьму билеты на утро четверга, — сказал я.
— Отлично, — Дядя Костя помолчал секунду. — Александр Васильевич, мой грек в Стамбуле — Никос Ставридис — надёжный человек. Тридцать лет в деле, у него множество контактов. Он встретит вас в аэропорту и проводит к Февзи-бею. Табакерка будет у него, мои люди переправят её в Стамбул.
— Благодарю, Константин Филиппович.
— Удачи. И покажите мне потом эту чудо-жемчужину. Хочу увидеть, ради чего мы затеяли всю эту османскую оперу.
— Непременно, — улыбнулся я и попрощался.
Глава 20
Стамбул встретил нас теплом.
После петербургских плюс восьми здешние двадцать градусов ощущались как курорт. Воздух пропах морем, жареными каштанами и пряностями. За стёклами аэропорта синело небо — настоящее, яркое, без привычной петербургской дымки, которая превращала любой пейзаж в акварель.
Я снял пиджак и перекинул через руку. Штиль, разумеется, остался в своём — застёгнутом, как броня. Подозреваю, он не снял бы пиджак и на экваторе. Это была не одежда — это была философия.
У выхода из терминала нас ждал человек. Невысокий, полноватый мужчина лет пятидесяти пяти, с густыми чёрными усами и лицом, на котором южное добродушие уживалось с торговой хваткой. Светлый льняной костюм, мягкие туфли, золотая цепочка на запястье. Руки у него были крупные, но с подвижными тонкими пальцами.
— Господин Фаберже! — он раскинул руки, словно мы были знакомы двадцать лет, а не двадцать секунд. — Никос Ставридис, ваш покорный слуга и помощник! Добро пожаловать в Стамбул! Надеюсь, добрались без происшествий?
Рукопожатие перетекло в полуобъятие, потом в похлопывание по плечу. Южная экспрессия — после петербургской сдержанности ощущалась как горячий душ после ледяной купели. Штиль наблюдал за происходящим с выражением человека, которого попросили обнять кактус.
— А это, должно быть, ваш… — Никос оценивающе посмотрел на Штиля, подбирая слово.
— Помощник, — подсказал я.
— А… Помощник! — грек расплылся в улыбке и протянул руку Штилю. Штиль пожал её — коротко, сухо, одним движением. Никос, кажется, не обиделся. Видимо, привык к северному темпераменту.
— Машина ждёт! Прошу! У нас впереди прекрасный день!
Его «Мерседес» — винтажный, цвета слоновой кости — стоял у выхода на привилегированной парковке. Никос сел за руль и повёл машину, одновременно рассказывая о городе — жестикулируя обеими руками, что при скорости шестьдесят километров в час выглядело как акробатический номер. Штиль на переднем сиденье рефлекторно вжался в дверцу. Я его понимал.
Стамбул за окном разворачивался, как свиток. Узкие улочки с лавками, перетекающие в широкие проспекты с трамваями. Минареты мечетей — тонкие, острые, как иглы, — поднимались над крышами. Базары, кофейни на каждом углу, рыбаки на мосту через Золотой Рог. Запах жареной рыбы с набережной, крики чаек, гудки паромов. Город, в котором Европа и Азия не просто соседствовали — они переплетались, как нити в ковре. А Босфор лежал между берегами — синий, блестящий, равнодушный ко всем империям, которые поднимались и падали на его берегах.
Гостиница оказалась небольшой, но чистой и удобной — в европейском квартале Бейоглу, на тихой улочке в двух шагах от Истикляль. Мы оставили вещи, я принял душ и переоделся. Встреча с Февзи-беем была назначена на шесть вечера, и до неё оставалось несколько часов.
— Никос, — сказал я, спустившись в холл. — Прежде чем мы поедем к Февзи-бею, я хотел бы увидеть табакерку.
Грек кивнул — он ждал этой просьбы.
— Конечно, дорогой друг. Она в банке, в ячейке. Отсюда всего десять минут езды.
Банк занимал солидное здание в деловом квартале Шишли, с мраморным фасадом и охраной у входа. Впрочем, формальности здесь были вполне европейские — тщательная проверка документов, спуск в хранилище, строгое следование регламентам.
Никос открыл ячейку и достал чёрный кейс с кодовым замком, затем набрал комбинацию, и поднял крышку.
Табакерка Ибрагим-паши лежала в углублении из тёмного бархата.
Я замер.
Маленькая, она легко умещалась на мужской ладони. Работа тонкая, изящная. Золото, покрытое перегородчатой эмалью: бирюзовый, рубиновый, изумрудный — цвета османского дворца, цвета Босфора на закате. Крышка была инкрустирована рубинами и мелкими бриллиантами в геометрическом узоре — звёзды, полумесяцы, переплетённые арабески. На дне — клеймо мастера и надпись арабской вязью, вытравленная в золоте.
Пять веков. Эта вещь помнила руки великого визиря Сулеймана Великолепного. Помнила дворцовые интриги, казни, триумфы, закаты над Константинополем. Пережила падение империи, войны, свержения династий — и лежала здесь, в стамбульском банковском хранилище, такая же яркая, как в день создания.
Я был ювелиром полтора века. Я держал в руках работы Бенвенуто Челлини, императорские регалии, камни, которым тысячи лет. Но эта табакерка заставила меня задержать дыхание. Не потому что она была дорогой, а потому что она была живой. Каждый предмет такого возраста несёт на себе отпечаток всех, кто его касался. Эмаль хранила тепло пяти столетий.
— Подлинность? — спросил я, не отрывая взгляда от табакерки. Хотя я и так чувствовал, что она была настоящей.
Никос протянул папку. Результаты экспертизы — независимый оценщик из Вены и турецкий историк-искусствовед. Заключение гласило: подлинник, XVI век, османская работа, предположительно дворцовая мастерская Топкапы. Провенанс — документирован до XVIII века, далее — через частные европейские коллекции. Легальность чистая.
Я закрыл папку и кивнул.
— Полагаю, Февзи-бей будет счастлив.
Никос улыбнулся.
— О, вы даже не представляете, дорогой друг. Он двадцать лет искал эту вещь. Двадцать лет пытался до неё добраться!
Мы закрыли кейс и вернули его в ячейку — до вечера. Потом Никос повёз нас обедать на набережную Эминёню, где в крошечном ресторанчике без вывески подавали свежую рыбу, только что выловленную из Босфора. Жареная скумбрия на хрустящем хлебе, салат из томатов с сумахом, айран в запотевших стаканах. Простая еда — и одна из лучших, что я ел за последние месяцы. После четырнадцатичасовых смен в мастерской, где обедом служил бутерброд, съеденный над верстаком, — это был праздник для желудка.
Штиль ел молча, но с заметным удовольствием. Видимо, даже его железный организм оценил стамбульскую кухню.
Без четверти шесть мы забрали кейс из банка и поехали к Февзи-бею.
Вилла стояла на европейском берегу Босфора — в районе Йеникёй, среди старых платанов и каменных оград, за которыми прятались особняки османской знати. Улочки здесь были узкими, тенистыми, пахли жасмином и морем.
Ворота — кованые, с полумесяцем на вершине — были распахнуты. За ними открывался сад, от которого у любого ландшафтного дизайнера случился бы профессиональный обморок.
Розы — десятки сортов, от белоснежных до почти чёрных. Гранатовые и лимонные деревья в керамических горшках. Олеандр, жасмин, глициния. Симпатичный мраморный фонтан в окружении нескольких скамеек. И запах… Такого запаха не бывает в Петербурге: сладкий, тёплый, густой, от которого кружилась голова.
Сама вилла выглядела внушительно. Белые стены, арочные окна с деревянными ставнями, балконы с коваными решётками. Не дворец, но и не простой дом. Что-то среднее — обиталище человека, который мог бы позволить себе дворец, но на пенсии предпочёл уют.