Битва талантов (СИ)

Зильберштейн побледнел. Имя Обнорского в петербургских журналистских кругах действовало примерно как холодный душ — отрезвляло мгновенно.
— Помощник мастера Дервиза, — сказал он. — Некто Краузе, Генрих Краузе. Личный секретарь, если я не напутал. Мне поручили отслеживать ваши перемещения и контакты.
Дервиз. Вот, значит, как.
Информация от Бельского подтвердилась в самой неприятной форме. Дервиз, который на презентации держался по-немецки невозмутимо и принимал решения с эффективностью калькулятора, — нанял папарацци. Это было не в его стиле. Педантичный немец-часовщик не стал бы пачкать руки подобной грязью по собственной инициативе.
  
А вот Бертельс стал бы. И подсказал бы, и организовал, и руками Дервиза провернул.
Альянс, о котором предупреждал Бельский, уже вовсю работал.
Я протянул руку.
— Карту памяти, пожалуйста.
Зильберштейн дёрнулся.
— Но это моё имущество!
— Было вашим. Теперь — моё. Считайте это компенсацией за причинённые мне неудобства.
Папарацци смотрел на меня несколько секунд, оценивая, насколько я серьёзен. Видимо, оценил правильно — потому что молча открыл отсек камеры, извлёк карту и протянул мне. Маленький кусочек пластика, на котором могло уместиться достаточно изображений, чтобы разрушить несколько репутаций.
Я убрал карту в карман.
— Теперь условия, — сказал я. — Простые и понятные. Никаких статей, никаких снимков, никаких разговоров с Краузе о том, что произошло сегодня. Заказчику скажете, что объект не появился в интересных местах и снимать было нечего. Скучный день. Ничего примечательного.
— А если спросят подробности?
— Импровизируйте. Вы же журналист — сочинять умеете лучше, чем кто-либо.
— А если я не соглашусь?
— Тогда «Астрей» заинтересуется вашей персоной. А Обнорский — вашими заказчиками. Поверьте, Леонид Маркович, — я позволил себе улыбку, от которой собеседник заметно поёжился, — вам не понравится ни то, ни другое.
Зильберштейн молчал всего секунду. Потом кивнул — коротко, резко, как человек, принимающий неизбежное.
— Договорились.
— Рад, что мы нашли общий язык. Приятного дня, Леонид Маркович. И не забудьте — в Эрмитаже без специального разрешения фотографировать запрещено.
Я отпустил его локоть. Папарацци одёрнул пальто, поправил камеру на шее и ушёл — быстро, не оглядываясь. Через минуту его силуэт мелькнул в дальнем конце анфилады и растворился среди посетителей.
Я остался один в зале голландской живописи. С портрета на стене на меня смотрел бородатый бюргер с выражением лица, которое, казалось, спрашивало: «И часто у вас тут такое?»
Чаще, чем хотелось бы, дружище. Чаще, чем хотелось бы.
* * *
Алла стояла у витрины с нефритовым драконом — ровно там, где я её оставил. Катерина — рядом, уже не на привычной дистанции в два шага, а вплотную. Верная компаньонка сменила режим с деликатного невмешательства на боевую готовность.
Увидев меня, обе выдохнули.
— Всё в порядке, — сказал я негромко. — Фотограф. Фрилансер, работал по заказу одного из моих конкурентов. Карта памяти изъята. Снимков больше нет.
Алла побледнела, но голос не дрогнул:
— Это из-за меня?
— Нет. Следили за мной. Мои перемещения, контакты, встречи — сбор информации в рамках конкурса. — Я посмотрел ей в глаза. — Вы оказались в кадре случайно.
Это была полуправда. Фотография Александра Фаберже наедине с негласной невестой барона фон Майделя была бы подарком для любого шантажиста — удар по трём семьям одновременно. Но сейчас Алле нужна была не полная картина, а уверенность, что опасность миновала.
— Кто из конкурентов? — спросила она тихо.
— Дервиз. Хотя, полагаю, настоящий заказчик — другой человек, который прячется за чужой спиной. — Я не стал называть имя Бертельса вслух. В музейном зале у стен бывают не только картины, но и уши.
Алла сжала кулаки — машинально, на секунду, потом разжала. Я заметил: не испуг, а злость. Она была не из тех, кто долго пугается. Скорее из тех, кто злится, а потом действует.
— Нам лучше уйти, — сказала она. — Но не через главный вход.
Катерина, молчавшая всё это время с невозмутимостью сфинкса, негромко кашлянула.
— Я знаю выход, — произнесла она тоном человека, сообщающего очевидное. — Через служебный коридор можно выйти на Миллионную.
Алла посмотрела на Катерину с выражением, в котором благодарность мешалась с лёгким удивлением.
— Я знакома с людьми, которые могут быть полезны, — невозмутимо пояснила Катерина. — Это моя работа.
Компаньонка исчезла и вернулась через три минуты с пожилым мужчиной в музейной форме. Он окинул нас быстрым взглядом, кивнул Катерине и молча двинулся вперёд.
Мы шли за ним через изнанку Эрмитажа. Служебные коридоры не имели ничего общего с парадными залами: потёртый линолеум, трубы под потолком, запах краски из реставрационных мастерских, штабели деревянных ящиков с маркировкой, тусклые лампы. Изнанка великолепия. Как обратная сторона ювелирного дела — функциональная, некрасивая, но без неё великолепие не существует.
Смотритель довёл нас до неприметной двери, выходившей во внутренний двор. Достал связку ключей, отпер замок.
— Налево и через арку — Миллионная, — сказал он. И добавил, обращаясь к Катерине: — Замок запру сам. Не беспокойтесь.
— Благодарю, Пётр Степанович.
Мы вышли во двор. Мартовский воздух ударил в лицо — влажный, свежий, пахнущий рекой. После музейного тепла он показался ледяным.
Прощание вышло коротким. Катерина стояла в двух шагах — снова на рабочей дистанции, снова в режиме деликатного невмешательства.
— Мне нужно усилить меры безопасности, — сказал я. — До конца конкурса наши встречи станут ещё реже.
— Я понимаю, — кивнула Алла. — Будьте осторожны, Александр Васильевич. И звоните мне, если будет время.
Она протянула руку. Я пожал её ладонь. Снова чуть дольше, чем требовал этикет и чуть короче, чем хотелось.
— Я не забыл, что хотел сказать, — произнёс я тихо. — Но не здесь и не сейчас. Когда придёт время — вы узнаете первой.
Алла посмотрела на меня. В её глазах было то, что бывает у людей, которым бросают верёвку над пропастью: не уверенность, не радость, но надежда.
— Я подожду, — тихо сказала она. — Сколько нужно.
Они ушли — Алла и Катерина, — быстрым шагом, не оглядываясь. Я стоял во дворе один и смотрел, как два силуэта скрываются за аркой, ведущей на Миллионную.
Потом достал телефон и набрал Штиля.
— Забери меня с Миллионной, у арки со стороны Эрмитажа.
— Буду через пять минут.
В ожидании я набрал номер «Астрея». Координатор выслушал, не перебивая: Зильберштейн Леонид Маркович, фрилансер, Лиговский проспект; заказчик — Генрих Краузе, личный секретарь Владимира Карловича фон Дервиза. Установить наблюдение, проверить контакты с мастерской Дервиза и — отдельно — с мастерской Бертельса. Пересечения, встречи, переписка. Приоритет — высокий.
— Сделаем, — сказал координатор.
Штиль подъехал, открыл дверь, подождал, пока я сяду, и тронулся без единого вопроса. Заметил моё выражение лица и правильно его интерпретировал: рабочая тишина, не тревожная и не злая. Значит, проблема была, но решена.
За окном проплывала Дворцовая набережная. Нева в мартовском свете была свинцово-серой, но уже без зимней тяжести — вода двигалась, дышала. Скоро ледоход, скоро белые ночи, скоро лето. Скоро — двадцатое июня.
Я откинулся на спинку и закрыл глаза.
Дервиз. Тихий, аккуратный, педантичный немец с его «Часами Небесного Мандата». На презентации он держался невозмутимо, говорил мало, принимал замечания стоически. Не тот типаж, который нанимает папарацци. Часовой механизм не выслеживает жертву — он просто тикает.
  
Но если к часовому механизму приделать детонатор — получается бомба.
Бертельс был этим детонатором. Он уже доказал, что способен действовать чужими руками: подкупленный Яша, шпионаж, а подменённые александриты, вероятно, тоже его работа. Теперь — слежка через Дервиза. Почерк один и тот же: никогда лично, всегда через посредника, всегда с возможностью отрицания.