Битва талантов (СИ)

— Буду, — ответил я.
— Жду вас. До встречи.
Он отключился.
Я посмотрел на часы. Два с половиной часа до встречи. Достаточно, чтобы закончить проверку чешуек и оставить Воронину инструкции.
* * *
Апраксин двор встретил нас привычным хаосом.
Торговые ряды гудели, как улей: лавки с тканями, скобяными товарами, посудой, книгами, бог знает чем ещё — всё это теснилось под крышами старинных корпусов, построенных ещё при Екатерине и с тех пор не знавших капитального ремонта. Народу было, как в муравейнике в час пик. Снег под ногами давно превратился в бурую кашу, смешанную с опилками и песком.
  
Штиль припарковался на Садовой. Я вышел и направился к входу в третий корпус.
У двери в «Касабланку» нас встречал Штрих. Как обычно, в своей вечной кепочке с острым козырьком и тонком пальто не по погоде.
— Александр Васильич, здрасте-здрааасте! — Штрих широко улыбнулся, продемонстрировав дыру в ряде зубов. — Телоефончик, эцсамое, ну, как обычно… И прошу за мной.
Штиля вместе с мобильником пришлось оставить снаружи Штрих открыл дверь, пропустил меня и тоже остался на улице.
Меня всегда забавлял интерьер этого заведения. Сводчатые потолки были выкрашены в тёмно-синий под ночное небо, стены обиты тканью с восточным орнаментом. Медные светильники с разноцветными стёклами бросали на столики цветные пятна.
Пахло здесь одуряюще. Кардамон, жареный кофе, корица и что-то мясное — плов или тажин, определить точнее мешало расстояние до кухни.
Зал был пуст. Ни одного посетителя — только двое крепких молодых людей у входа, которые при моём появлении скользнули по мне равнодушными взглядами и вернулись к созерцанию стен. За стойкой бара неторопливо двигался смуглый человек — худой, черноволосый, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами. Вероятно, тот самый бармен, кофе которого так любил Дядя Костя.
Сам хозяин сидел за угловым столиком. Сегодня он был одет без привычного лоска — серый пиджак, тёмная рубашка без галстука, неброские часы на запястье. Здесь, на Апрашке, Константин Филиппович Гробарёв был не коллекционером-меценатом. Он был в своей стихии. На своей территории.
— Александр Васильевич! — он привстал и указал на стул напротив. — Присаживайтесь. Ахмед, кофе!
Бармен кивнул и начал священнодействие. Достал из-под стойки медную джезву с длинной ручкой, насыпал кофе из жестяной банки, добавил что-то из маленькой склянки и поставил джезву на поднос с раскалённым песком. Вскоре кофе начал медленно подниматься — тёмный, густой, с пенной шапкой цвета каштана.
Ахмед разлил кофе по крошечным фарфоровым чашечкам, поставил перед нами, молча кивнул и отошёл за стойку.
Я отпил и на секунду закрыл глаза.
Это всё ещё был лучший кофе, который я пил в Петербурге. Возможно — один из лучших за полтора века. Густой, обжигающий, с кардамоном и каким-то ещё оттенком, который я не мог опознать — то ли шафран, то ли что-то совсем экзотическое. Кофе, ради которого стоило спуститься в подвал на Апрашке.
— При Ахмеде можем говорить спокойно, — пояснил Дядя Костя. — По-русски не понимает ни слова — только «здравствуйте», «кофе» и «спасибо». Идеальный бармен для конфиденциальных разговоров.
Он усмехнулся. Я оценил: место встречи и правда идеальное.
— Итак, — Константин Филиппович отставил чашку и перешёл к делу. — Есть новости о вашей жемчужине. Княгиня Юсупова ожидаемо отказала. Мой посредник даже не настаивал — бессмысленно.
Я молча кивнул.
— Рябушинский… — Дядя Костя скривился, словно откусил лимон. — Жемчужина у него и правда есть. Семнадцать миллиметров, белая, персидская. Но не идеал — люстр средний, форма чуть грушевидная. Мой консультант говорит, экспонат не лучший. И за него Рябушинский просит пятнадцать тысяч.
— Мимо, — сказал я. — Это чересчур.
— Согласен. Строганов не отвечает на письма и сообщения. Либо влюбился во флорентийку и ему не до жемчуга, либо болен, либо сознательно избегает контактов. В любом случае — вариант ненадёжный.
Дядя Костя отпил кофе и посмотрел на меня тем самым взглядом — прищуренным, с искоркой, — который я уже научился распознавать. Взгляд человека, который приберёг главное на десерт.
— Местные источники исчерпаны, — произнёс он. — Но я, Александр Васильевич, не ограничиваюсь местными источниками.
Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок и развернул его на столе. Записи от руки — имена, даты, суммы. Почерк Дяди Кости — мелкий, аккуратный, неожиданно изящный для человека его биографии.
— Стамбул! — сказал он. — Ахмет Февзи-бей. Советник при турецком посольстве, в прошлом — заместитель министра торговли Османской империи. Вышел в отставку, живёт в Стамбуле, коллекционирует персидский жемчуг. Коллекция небольшая, но изысканная — около тридцати экземпляров.
Он постучал пальцем по одной из строчек.
— Среди них — наша жемчужина. Двадцать миллиметров, белая, идеально круглая. Персидский залив, найдена ныряльщиком в Бахрейне около десяти лет назад. По описанию — именно то, что вам нужно.
Я удивлённо приподнял брови. Двадцать миллиметров. На миллиметр больше окинавской, перехваченной Бертельсом. Если качество соответствует описанию — это не просто замена. Это улучшение.
— Проблема? — спросил я, потому что у Дяди Кости никогда не было всё просто.
— Проблема в том, что Февзи-бей не продаёт. Принципиально. — Авторитет откинулся на спинку стула. — Он коллекционер старой школы — не торгует, а обменивает. Одну редкость на другую. Деньги его не интересуют, он и так богат.
Вот мы и подошли к сути.
— И что же ему нужно?
— Табакерка, причём конкретная. — Дядя Костя произнёс это слово с нежностью, которой обычно удостаивались только предметы искусства. — Которая, по легенде, принадлежала Ибрагиму-паше — великому визирю Сулеймана Великолепного. Для Февзи-бея это национальная реликвия, часть османского наследия, которое европейцы растащили по своим коллекциям. Он мечтает о ней уже лет пять, но найти не мог.
— А вы нашли, — констатировал я.
Дядя Костя позволил себе скромную улыбку — ту самую, которая у менее воспитанных людей была бы самодовольной ухмылкой.
— Конечно. В Вене у барона Генриха фон Ридля. Он обедневший аристократ с коллекцией, которая ему уже не по карману. Содержание венского особняка обходится в целое состояние, а доходы — скажем так — не поспевают за расходами. Барон готов продать табакерку. Ему нужны деньги, а не артефакты.
Я подался вперёд.
— Сколько?
— Десять тысяч имперских рублей за табакерку. Плюс моё посредничество, логистика, страховка доставки из Вены в Стамбул, расходы на переговоры… — Он загнул пальцы. — В сумме — порядка двенадцати тысяч рублей за всю цепочку.
Двенадцать тысяч. Я прикинул. Окинавская жемчужина у Марго стоила восемь, но была девятнадцать миллиметров. Эта — двадцать, потенциально лучше, и обойдётся на четыре тысячи дороже. Серьёзная разница, но в бюджет проекта со скрипом вписывалась.
— Сроки? — спросил я. Это самое важное.
— Три-четыре недели на всё. В Вене всё пройдёт быстро: неделя на покупку и доставку. Мой человек в Вене уже предупреждён. В Стамбуле будет дольше: переговоры с Февзи-беем, проверка жемчужины, оформление обмена. Турки не торопятся — это у них национальная черта. Но к середине апреля жемчужина будет в Петербурге.
Середина апреля. Промежуточная проверка — пятнадцатого. Жемчужина для финальной сборки нужна не раньше мая. Вписывались с запасом.
— Нужна проверка жемчужины до обмена, — сказал я. — Это обязательное условие.
  
— Разумеется, — кивнул Дядя Костя. — Мой человек в Стамбуле — ювелир, грек, тридцать лет в деле. Осмотрит лично и пришлёт детальный отчёт с фотографиями до того, как мы передадим табакерку.
— Гарантии со стороны турка?
— Устное слово, переданное через доверенное лицо. В Стамбуле устное слово дипломата пока ещё кое-что значит. — Дядя Костя помолчал. — Но если хотите подстраховаться — попрошу грека составить меморандум о намерениях.