Доброе сердце

— Садитесь, Сьюзен. — Он впервые назвал ее по имени.
— Я как раз собиралась пойти лечь.
— Вы же только что встали.
Когда она подняла глаза, то увидела, что он смотрит на нее почти вызывающе. Она пожала плечами и села напротив него.
— Что вы делали? — спросила она, глядя, как он снимает ветровку и вешает ее на спинку стула.
— Ходил и думал. О вас...
— Обо мне? Почему?
  
— Потому что вы требуете долгих размышлений.
Она нетерпеливо нахмурилась.
— Едва ли. Я — открытая книга. Я — то, что вы видите.
Он криво усмехнулся.
— Как, наверное, и все мы. Но дело в том, что видеть.
Она поежилась под его взглядом.
— Что случилось с вашими родителями?
Сьюзен вздрогнула и быстро взглянула на него.
— Почему вы спрашиваете?
— Просто мне интересно. Вы говорили о мачехе и сводных сестрах.
Она взглянула на него настороженно.
— Моя мать умерла, когда я была маленькой, и отец женился во второй раз. У этой женщины были свои дочери.
— Смешанная семья, — сказал он задумчиво. — Теперь это, кажется, так называется.
Сьюзен натянуто улыбнулась. Слово «смешанная» вряд ли подходило для определения той псевдо-семьи, частью которой она являлась целых четыре года. Под наплывом неприятных воспоминаний у нее изменилось выражение лица: крепкая дружба с отцом, разрушенная ревностью мачехи, колкости сводных сестер, не желавших принимать ее в свой круг, — все это слишком походило на историю Золушки, но с некоторыми серьезными уточнениями. Это она была некрасивой и незначительной, это ее затмевали сестры красотой и талантами. Она стала естественной мишенью для их презрения и насмешек.
— Я думаю, они гордятся вашими успехами.
Она была так занята своими мыслями, что ответила импульсивно:
— Вряд ли. Мой отец умер в тот день, когда я окончила школу. С тех пор я их не видела.
Шон ничего не сказал, но она заметила, что он посмотрел на нее с сочувствием, и Сьюзен внезапно поняла, как много она ему рассказала — больше, чем кому-либо, даже Дональду.
Она всегда боялась, что кто-нибудь узнает о ее одиночестве, никогда не хотела быть объектом чьей-нибудь жалости, которая неизменно следовала за таким признанием, как будто одиночество является неизлечимой болезнью...
— И вы не были замужем.
Она почти расхохоталась. Замужем? Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что это самый долгий разговор, какой она когда-либо вела с мужчиной.
— Нет, не была.
А сейчас он ее спросит, не чувствует ли она себя одинокой. Бедная старушенция Сьюзен: ей двадцать шесть, и ее никто не целовал...
— Вы всегда хотели стать писательницей?
Это было настолько неожиданно и не то, что она ожидала услышать, что ей пришлось подумать, прежде чем ответить.
— Свой первый рассказ я написала цветным мелом, если это о чем-нибудь говорит.
Он слегка улыбнулся, закатал рукава рубашки и положил руки на стол.
— Ну, хорошо. Значит, уже тогда вы мечтали об этом?
— Мечтала? — повторила она бесцветным голосом.
— Что станете писательницей.
— Я ни о чем не мечтала в детстве, — сказала она рассеянно. — Это пришло само собой. — Она посмотрела на него и поняла, что сказала что-то не то: его зрачки сузились, как будто он смотрел на солнце.
— У нас у всех есть детские мечты, — мягко сказал он.
Она взглянула на него с интересом. Может быть, ей удастся что-нибудь сегодня услышать?
— А о чем мечтали вы?
Его лицо мгновенно изменилось: как будто внезапно захлопнули дверь.
— Спросите Джудит Рентой. — Он произнес так резко, как будто выплюнул это имя. — Она все разрушила.
Сьюзен молчала в сердитом недоумении: что он хочет этим сказать? Джудит Рентой разрушила его мечту? Если уж на то пошло, это он разрушил все то, о чем мечтала она.
— Что вы потеряли? — спросила она. — Вы по-прежнему богаты, ваш дом принадлежит вам, книга, возможно, повредила вашей репутации, но это...
— Книга? Вы считаете, я придаю значение этой проклятой книге?
Последние слова он почти выкрикнул, и Сьюзен прижалась к спинке стула, ошеломленно наблюдая неожиданное превращение спокойного, радушного хозяина в... того, кого она видела перед собой теперь. А может быть, это вовсе и не было превращением? Вполне возможно за этой искусственной сердечностью всегда скрывалась с трудом сдерживаемая ярость?
Его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак и побелела. Он явно старался побороть гнев. Наконец он глубоко вздохнул, откинулся на стуле, и Сьюзен немного успокоилась, хотя и продолжала настороженно наблюдать за ним.
— Если вы не придаете значения книге, тогда зачем я здесь?
Шон нахмурился, между бровями легла глубокая складка. Когда он наконец заговорил, казалось, что слова выходят против его воли, как будто кто-то вытягивал их из него одно за другим.
— Потому, что я хочу разрушить карточный домик Джудит Рентой прежде, чем она разрушит то, что еще осталось во мне. Я хочу отомстить ей за все, что она сделала, и вы единственный человек, который сможет мне помочь в этом.
Слова тягостно повисли в воздухе. Пораженная грубой прямотой его ответа, Сьюзен сцепила руки на коленях. Так вот каков настоящий Шон Форрестер — человек, искореженный болью, замышляющий жестокую месть.
— Это чудовищно, — прошептала она.
От его смеха у нее мороз прошел по коже.
— Что? Жаждать отмщения — зло? Хотя бы один раз в жизни мы все жаждем его, мисс Конти, но большинство из нас не хочет в этом признаться. Значит, грех в том, чтобы открыто признать это желание?
Сьюзен нахмурилась, вспомнив ту бессильную ярость, которая годами кипела в ней, и гнев, укреплявший ее решимость: он придавал ей силы, помогал преодолевать несчастья и толкал вперед, к успеху, который заставит ее сестер пожалеть...
У нее перехватило дыхание, когда она поняла, что уж в этом, по меньшей мере, ничуть не лучше его. Возможно, что и никто не лучше. Но все же затаить злобу и желать мести только потому, что тебя отвергли? Но это невозможно!.. Сьюзен? Не поэтому ли ты так ненавидишь свою мачеху и сестер, что они отвергли тебя? — настойчиво спрашивал внутренний голос.
Она глубоко вздохнула и попыталась говорить спокойно:
— Я не собираюсь быть инструментом вашей мести, господин Форрестер.
Он мрачно усмехнулся.
— Я знаю. Именно поэтому вы мне и подходите. — Он опустил глаза и потер лицо ладонями, затем положил руки на стол и долго их рассматривал. Наконец он поднялся.
— Уже поздно. — Голос прозвучал неожиданно равнодушно, без горечи. Когда он взглянул на нее, это был прежний, спокойный Шон Форрестер — тот, с которым она сидела на крыльце и смотрела, как прячется за холмы солнце, тот, чьи деликатные вопросы позволили ей рассказать о своем прошлом, чего раньше она никогда не делала. Он был абсолютной загадкой, и вот теперь она его боялась.
Он встал и направился к двери, но проходя мимо нее, остановился.
— Как бы я хотел, чтобы вы не имели к этому никакого отношения.
Она подняла голову и посмотрела в эти загадочные серые глаза, спрашивая себя, что же скрывается в них, и в этот момент он протянул руку и осторожно коснулся ее щеки. Она отпрянула и вскочила на ноги. Лицо его стало жестким.
— Вы боитесь меня. И в этом тоже виновата мисс Рентой, провались она пропадом!
— Нет, — сказала она, но продолжала пятиться, пока не наткнулась на холодильник. Зазвенели бутылки. Сьюзен стояла, ощущая спиной холодную дверцу, и они молча смотрели друг на друга. Она почувствовала себя неловко и попыталась объяснить: — Я просто не ожидала этого.
— Я вас сильно напугал, — произнес он с горечью, подходя к ней. — Вы ничего не знаете обо мне и так боитесь. И хотите сказать, что дело не в книге? Думаете, я поверю, что это ваша обычная реакция на мужское прикосновение?
  
Сьюзен быстро заморгала и прикусила нижнюю губу, боясь, что она задрожит. Да откуда, бог мой, она может знать, как бы она отреагировала на мужское прикосновение? Она просто не знает, что это такое.