Ленка в Сумраково. Зов крови

Андрей прокусил подушечку пальца на правой руке, а затем капнул красной жидкостью на бумажку. Существо в ответ раздавило поверх этой капли одну из своих мух.
— Каждая жизнь — это короткий памфлет, написанный идиотом, — улыбнулось Оно, а затем весь мушиный рой кинулся на Андрея. Твари по одной стали залетать внутрь, падать в желудок, проползать в кишки, в печень, в селезенку, в сердце — и в конце концов Андрей потерял сознание.
  
* * *
Деревня Сумраково расположилась на двух высоких склонах маленькой и тонкой, как ручей, речушки под названием Невежа. Андрей насчитал здесь три сотни домов, но большая часть из них давно была брошена, в другие хозяева приезжали только на лето, и уж совсем в немногих жили круглый год.
Немногочисленные жители Сумраково держались в основном верха склонов — тех мест, куда доставало солнце и где мир казался более простым и понятным. Они редко спускались в низину — разве что собрать яблок в чужом брошенном саду или щавеля возле Невежи.
Люди не знали наверняка, но чувствовали, что в Сумраково, там, откуда уходят живые, появляются другие —бесплотные сущности, лесные и полевые твари, позабытая навь. Не стоит заступать на чужую территорию, важно соблюдать хрупкое равновесие. Неприличным считалось говорить с кем-то о невидимых «соседях» или о призрачных поездах, проносившихся время от времени по хребту одного из склонов. А еще лучше — обо всем этом не думать.
Давно было известно: кто треплется о том, что происходит в Сумраково, быстро съезжает с катушек и отправляется в дурку. Хочешь жить нормально — просто молчи. Неназванное не может повлиять на тебя. Неназванное как будто и не существует.
Разве что тихие алкаши не стесняясь вторгались в нижний мир Сумраково и в своей мутной реальности находили тут собеседников, вдаваясь в долгие философские споры. Алкаши были как будто из среднего мира — уже не люди, но еще не духи.
Спустя пять лет Андрей стал чувствовать себя в этих краях местным. Он шел по деревне, по самой низине, быстрой походкой хорошо знающего эти места.
Здесь всегда было сыро, трава на брошенных участках за лето вырастала выше головы, но сейчас ее, уже высохшую, прибило к земле ветром. За покосившимися заборами с приходом осени стали видны серо-черные трупы пустых домов. Каждый из них Андрей знал, как свои дырявые перчатки, в каждом побывал. В иных — не раз. В отражениях пустых темных окон иногда мерещились странные тени и лица, но он всегда отводил глаза. В низине название деревни вполне себя оправдывало: здесь Сумраково было действительно сумрачным в любую погоду, независимо от того, лето на дворе или зима.
Со дна оврага небо над головой выглядело чужим, непривычным и всегда темным. А по ночам, если оно было ясным, созвездия казались незнакомыми — ни ковша Медведицы, ни росчерка Кассиопеи.
Андрей ходил в низину не просто так. Он нашел там место… особое место.
Дело в том, что если двигаться не по дороге, которая проходила ровно по центру оврага, а по узенькой, почти исчезнувшей тропинке сбоку, то было хорошо слышно все, о чем говорят хозяева домов на той вершине, что справа. Причем неважно, внутри дома они находятся или на улице. Просто если внутри — звук чуть глуше, как будто говорят в старую телефонную трубку, а вот если на улице — доносится четко и ясно, словно говорящий стоит прямо напротив Андрея.
Звук там распространялся вопреки всем законам физики. То есть даже не распространялся, а как будто стекал сверху вниз, прямо к нему.
Андрей обходил Сумраково, словно свои владения. Обходил и слушал, где и о чем говорят, у кого какие новости, кто уезжает в город, кто заболел… Сегодня на левом склоне он видел новую машину, так что надо выяснить, кто приехал и зачем. Пока он слышал два голоса: недовольный, ворчливый мужской и звонкий девичий.
Чужаки.
 Глава 1. Очищающий огонь Сумраково, октябрь 
Родная деревня Клюквино осталась далеко позади. За окнами машины Николая Степановича Кадушкина проносились незнакомые пейзажи: тонули в туманах поля, плотный густой лес вставал стеной то с одной, то с другой стороны дороги. Мелькали незнакомые поселки. Серые домики, выглядывая из-за заборов, провожали водителя и его пассажирку грустными взглядами.
Кадушкин едва слышно включил радио. Салон наполнился мотивчиками из двухтысячных, и Ленка быстро уснула под их мурлыканье, спряталась в сон от переживаний и мыслей о том, что ей предстоит жить одной в новом месте, вдали от родного дома, вдали от… от всего, к чему привыкла.
Сначала Ленке снилась река Весточка — сквозь прозрачную воду она видела собственные ноги, стоящие на песке, слышала смех мамы, которая весело, как девчонка, плескалась рядом. Приснился березняк рядом с родным деревенским кладбищем: светлый, пропитанный солнцем, не пугающий, а теплый. И еще холм, на котором так и не построили церковь подле их Клюквина. И смутный, едва угадываемый мужской силуэт маячил где-то вдалеке. А затем в лицо Ленки неожиданно дыхнуло жаром.
Ленка вздрогнула сквозь сон.
Она была в незнакомом деревенском доме, в комнате, окутанной полумраком. На полу — красный ковер, у стены слева — тахта, укрытая пледом в леопардовых пятнах, под окнами — стол с рыжей скатертью и вытянутая настольная лампа, дающая неяркий желтоватый свет. Внутри лампы опускаются и поднимаются огромные пузыри.«Лава-лампа. Кажется, так их называют», — вспомнила Ленка. Рядом с лампой лежат коробочки. Надписи не прочесть, но похоже на лекарства. Вон и блистер с леденцами от горла…
Ленка снова посмотрела на кровать — и только теперь поняла, что под пледом кто-то ворочается. Лица не разглядеть, но вот рука потянулась за таблетками, на ногтях красный облезлый лак — значит, женщина.
Та не глядя взяла что-то со стола, бросила в рот и отвернулась к стене. «Болеет», — подумала Ленка и сделала несколько шагов к тахте. Внезапно жар усилился.
Ленка попятилась и увидела, как в комнате буквально ниоткуда появился черный едкий дым. Он быстро заполнял пространство, щупальцами хватал за горло, застил глаза. Ленка почувствовала, что едва может сделать вдох.
Животный страх заставил ее метаться в поисках выхода. «Пожар! Пожар! Что делать? Где дверь? Пожар!»Она закрылась рукой от дыма, застонала от отчаяния, потом дернулась — и открыла глаза.
Сон исчез. Ленка по-прежнему сидела в машине на переднем пассажирском сиденье. Кадушкин сосредоточенно смотрел на дорогу. Машина неумолимо летела вперед: уже обогнула по объездной город Бабылев и мчалась по неизвестной Ленке дороге. На заднем сиденье спала одноклассница и бывшая ведьма Настя Строганова. Ее светлые волосы растрепались, длинная коса наполовину расплелась.
Когда они добрались до места, солнце село, но еще не стемнело. Холодный ветер порывами носился между деревьев. Октябрьское небо было тяжелым, серо-голубым. Лицо Николая Степановича все больше мрачнело с каждым заброшенным строением, что попадалось на пути. Они с Ленкой шли по дороге, которую честнее было бы назвать просто наезженной колеей на окраине поселка: слева — голый березняк, за которым упирается в горизонт поле, справа — деревня Сумраково.
Названия улиц здесь были перепутаны, номера домов отчего-то шли не по порядку, и Ленка не была уверена, что на ходу сможет опознать брошенное отцовское жилище. Поэтому машину они с Кадушкиным оставили на въезде и пошли искать нужный дом на своих двоих.
  
Вокруг было тихо, будто поселок вымер. Впрочем, большинство участков действительно заросли. За вишней, одичавшими яблонями и темными щупальцами облетевшего девичьего винограда виднелись мрачные крыши. Кое-где темный пейзаж разбавляли ярко-рыжие ветки облепихи и огоньки физалиса, заметные даже в вечернем полумраке.
Из кустов на дорогу под ноги идущим вынырнула белая кошка с черным ухом, засеменила впереди.
Вдруг попался свежевыкрашенный ярко-зеленый забор. К калитке с дороги шла протоптанная тропа, и где-то в глубине показался желтый маячок света.