Мой запретный форвард (СИ)

Я в полном раздрае. Два клуба. Оба мощные, но оба разные.
— Преимущества есть у каждого, — подытоживает Даниил Романович. — Тебе надо выбрать, какой хоккей тебе ближе и где ты будешь расти.
О-хре-неть! Я реально могу выбрать?
Не проситься, не ждать подачек, а меня выбирают. Меня, черт возьми. Это капец как приятно. 
— У меня есть время подумать?
Он смотрит на меня спокойно, но в глазах читается: парень, ты даже не представляешь, какой шанс тебе упал.
  
— Есть, — говорит он с улыбкой. — Неделя. А ровно через семь дней я жду твой ответ.
— Хорошо, — киваю я. — Я все обдумаю.
Он поднимается, поправляет лацкан пиджака.
— Надеюсь, ты примешь для себя верное решение.
— Играть я буду в любом случае, — отвечаю четко. — Головой, ногами, руками, всем.
Даниил Романович слегка наклоняет голову.
— Вот этого я и жду.
Мы пожимаем руки. Василич сияет, как новая монета, и уходит провожать Даниила Романовича.
В кабинете становится тихо.
А мне кажется, что стены вокруг меня пляшут от возможностей, которые прямо сейчас на меня свалились.
И от того, что если я не успею в Канаду, то я могу потерять единственное, что в этой жизни хочу не меньше, чем хоккей.
  
ГЛАВА 44.
 
Полина 
Комиссия сидит полукругом, лица такие серьезные, будто они решают не мою судьбу, а вопрос мирового масштаба. Папки, бумаги, ноутбуки, усталые глаза.
Я стараюсь сидеть ровно, ладони все равно дрожат. Пальцы холодные, внутри все сжалось в тугой узел.
Тони сидит рядом и кладет ладонь мне на колено. Его поддержка, которую я обычно принимала легко, но сейчас она только напоминает, как быстро у меня пересохло в горле.
Комиссия задает вопросы: учет тренировок, график нагрузок, питание, список препаратов. Я отвечаю. Снова и снова. Я пытаюсь говорить четко, стараюсь все понятно объяснить.
Одна из женщин кивает и делает пометки. Мужчина смотрит на меня слишком уж внимательно, будто пытается прочитать ложь по мимике.
Мне хочется заорать: я не вру!!! 
Но я держусь.
Тони пару раз вмешивается, корректирует формулировки, дополняет ответы за меня. Комиссия объявляет небольшой перерыв на десять минут.
Я выдыхаю и выбираюсь из-за стола, Тони тоже встает и говорит:
— Держишься отлично. Осталось чуть-чуть.
Я киваю и выхожу в коридор. Здесь так тихо, что я слышу собственные шаги. Подхожу к автомату с кофе, пальцы все еще дрожат, и я едва попадаю по нужной кнопке. Хочу горячего, сладкого, любого напитка, который хоть чуть-чуть снимет мое напряжение.
Стакан начинает наполняться, и тут я чувствую…
Не вижу, а чувствую, как воздух рядом становится тяжелее. Кто-то останавливается недалеко от меня. Я поворачиваю голову и застываю.
— Ярослав?
Анисимов стоит у стены в черном бомбере, волосы растрепаны, взгляд такой, будто он прошел полмира пешком. Руки держит в карманах, плечи напряжены.
И его глаза прожигают меня насквозь.
— Что ты тут делаешь? — я быстро моргаю, но он не глюк.
Он делает уверенный шаг вперед. И все, что я успеваю заметить, как у него вздымается грудь от тяжелого вдоха.
— Полина, — хрипло произносит он, — я прилетел за тобой.
Мир вокруг перестает существовать.
Тони, комиссия, допинг…
Остается только Анисимов и этот коридор. И ощущение, что меня снова куда-то тянет. Туда, где больно, но так по-настоящему хорошо.
Я смотрю на этого наглого и самоуверенного Анисимова и вспоминаю слова ребят.
— Улетай, — строго произношу я, — я все знаю.
Он делает шаг ближе.
— Что именно ты «знаешь»?
— Папа тебя попросил, — выпаливаю я обиженно. — Попросил присматривать за мной. Подружиться, отвлечь, чтоб я не улетела. И ты согласился. Поэтому улетай, Анисимов. Мне не нужны подачки.
Ярослав на секунду замирает, а потом его глаза темнеют. Он подходит так близко, что мне приходится отступить вплотную к стене. Воздух между нами исчезает.
Я чувствую его дыхание на своей щеке, затем на губах. У меня сердце начинает биться так громко, будто его слышно на весь коридор.
— Да, — говорит он спокойно, — попросил.
Я поднимаю руку, чтобы оттолкнуть его, но он ловит мое запястье мягко и аккуратно.
— Но ты, кажется, не поняла главного.
Он наклоняется так близко, что я вижу маленькую родинку у него под правым глазом. И у меня внутри все срывается в свободное падение.
— Я согласился не потому, что получил приказ от тренера, — медленно произносит он. — А потому что хотел быть рядом с тобой.
Мои губы дрожат. Я ненавижу, как сильно эти слова меня задевают.
Он обхватывает мое лицо своими теплыми ладонями.
— Полина, — он смотрит мне в глаза, — прошу, поверь мне.
Я делаю вдох, но воздуха не хватает.
— Ты мне безумно нравишься, — он говорит это честно. — Возможно, я люблю тебя.
Мое сердце делает кульбит.
— Это чувство мне не знакомо, — продолжает он, и на секунду в его глазах мелькает что-то искренне растерянное. — Но я постоянно хочу быть рядом с тобой. Каждый день. С утра до ночи. И когда ты исчезла, мне было так херово, что я готов был разнести весь чертов каток.
Он соединяет наши лбы, я не двигаюсь, только прикрываю глаза.
— А ты взяла и сбежала от меня, как…, — он слегка усмехается и его выдох касается моих губ, — как зайчишка-трусишка.
Губы дрожат от того, чтобы не улыбнуться.
Я хочу оттолкнуть его за ложь.
Хочу ударить за то, что явился именно сейчас.
Хочу прижаться за то, что он явился вообще.
В груди все пульсирует и горит. Его руки на моем лице чувствуются так правильно, будто там им и место. И я понимаю, что все, что он сейчас говорит, опасно отзывается во мне.
Между нами снова появляется дурманящая химия. Дикая, взрывная, такая, от которой хочется и бежать, и притянуть его за ворот куртки.
Ярослав чуть отстраняется, я открываю глаза и попадаю в его бездонный омут. Он смотрит на меня и словно решает: целовать или ждать.
И он ждет.
А я…
Я не знаю, что сказать. Но мне хочется позволить себе расслабиться, уткнуться в него, поверить каждому слову. И я давлю в себе эти чувства.
— Я не сбежала, — шепчу я. Держусь за свое решение, за то, что вдалбливала в свою голову всю ночь в самолете. — Я решила вернуться в спорт, у меня есть все шансы. Комиссия может меня оправдать, и я должна быть здесь.
Его большой палец нежно скользит по моей скуле. Это почти ломает меня, но я заглушаю желание тянуться к нему.
— Это важно для меня, Яр, — говорю еще тише. — Это моя жизнь.
Он собирается ответить, я замечаю, как напрягается линия его плеч, как темнеют его глаза, как он подается ближе, будто хочет спорить или снова в чем-то признаться.
Но в этот момент коридор разрывает знакомый голос:
— Эй, отойди от нее.
Я вздрагиваю, а Ярослав медленно выпрямляется, но руки с моего лица не убирает.
Тони стоит у двери, кулаки сжаты, лицо напряжено.
— Тони, — начинаю я, но он уже стремительно направляется к нам.
— Я сказал: отойди, — повторяет он сквозь стиснутые зубы.
Ярослав спокойно смотрит на него, но я чувствую, как он напрягается. Он не отступает. Вообще. Ни на малейший миллиметр не сдвигается с места.
— Не собираюсь я отходить, — уверенно произносит Яр. — Мы разговариваем, ты не видишь?
Тони становится передо мной, чуть смещаясь и пытаясь заслонить. Его рука собственнически ложится мне на плечо.
— Она не обязана слушать твои сопливые признания, — грубо бросает Тони. — У нее сегодня судьбоносный день, так что убери от нее руки.
Ярослав ухмыляется одним краешком губ.
— Судьбоносный день – это прекрасно. Но Полина сама решит, с кем ей разговаривать. Она все-таки не вещь.
  
Напряжение между ними сгущается, я стою между двумя мирами: прошлым и настоящим. Безопасным и опасным. Правильным и тем, что сводит меня с ума.