Мой запретный форвард (СИ)
Дорога домой кажется бесконечной, и как только автобус останавливается у базы, я вылетаю первым. Сумку с формой бросаю в коридоре, торможу у комнаты 309.
Стучу, как приличный, хотя хочется быть наглым мудаком.
Еще. Сильнее.
— Полина, это я, открой.
Ноль реакции. Ладонь скользит по дверной ручке, закрыто.
Я сжимаю зубы и отхожу назад на пару шагов. Замок тут дерьмовый, я знаю. В нашей двери стоит такой же. И сколько раз мы его выносили, когда теряли ключи. По пальцам даже не перечесть.
Так что, если захотеть…
И я захотел.
С разбега врезаюсь плечом в дверь. Полотно жалобно скрипит, я отскакиваю, но потом снова влетаю в него здоровым плечом, и дверь распахивается, с грохотом ударяясь о стену.
Стою и охреневаю от увиденного.
Пусто. Совсем. На кровати нет ни худи, ни книжек. Тумбочка открыта и пустая. В шкафу тоже пусто.
Как будто здесь никто и не жил. Как будто она просто стерла себя из этого места. И воздух тут какой-то мертвый.
Нет, Терехова, мы так не договаривались!
Выбегаю из комнаты и пулей лечу к лестнице. По пути плечом грубо задеваю Федю, он орет что-то вслед, но я даже не оборачиваюсь.
В крови бурлит целый коктейль: адреналин, злость, паника. Дверь тренерской распахиваю без стука.
— Василич!
И я замираю. Из телефона, который лежит на столе, доносится голос Полины. Она говорит спокойно, но устало, как будто она читает выученный текст:
— Поэтому я улетела, пап. Не волнуйся. Я тебе позвоню позже.
И в кабинете повисает гробовая тишина.
Василич стоит, упираясь ладонями в стол. На виске пульсирует огромная вена, сейчас лопнет.
Он медленно поднимает взгляд.
— Я же просил тебя, Ярослав, — тихо произносит он, но у меня от его интонации холод ползет по спине. — Просил просто быть рядом. Беречь ее.
— Куда она улетела? — я закрываю за собой дверь.
— Ты сам все слышал.
— В Канаду?
В голове вертится одно и то же: когда я успел все просрать? Мы ведь нормально общались, смеялись, даже…
Даже это был не просто флирт. Далеко не флирт!
Я злюсь на себя так, что кулаки сжимаются до боли.
— Все же шло отлично, — выдыхаю я в растерянности. — Я не знаю, что случилось. С чего она вдруг решила улететь?
Василич тяжело опускается в кресло, нервно трет ладонью лицо.
— Второй раз, — бормочет он. — Второй раз не смог дочь удержать.
Я подхожу ближе.
— Василич…
Он не отвечает, буравит тяжелым взглядом стол.
— Помоги мне с визой, а? — произношу решительно. — Я полечу за ней.
Его взгляд поднимается на меня.
— Что ты несешь, Анисимов? У тебя на носу подписание контракта! ВХЛ, мать твою! Какая виза? Какая Канада?
Я делаю шаг ближе, нависаю над столом.
— Я успею, тренер.
— Ты с ума сошел! — взрывается он и резко встает со своего кресла. — Это твой шанс, о котором ты мечтал! Твой билет в большую игру, а ты хочешь все бросить ради девчонки, которая даже не сказала тебе «прощай»?
— Да, — тихо отвечаю я. — Ради нее.
Он подозрительно щурится и скрещивает руки на груди.
— Так, мне это не нравится, — протягивает он медленно. — Ты что, влюбился в Полю?
Я даже не думаю, рублю правду матку.
— А если и так? Мне все равно на ваш запрет.
— Да ты ж ее поматросишь и бросишь! Как все вы, молодые и зеленые пацаны!
— Нифига, Василич, — перебиваю я уверенным тоном, — не брошу.
Он смотрит на меня и ждет, проверяет, не моргну ли. А я не моргаю.
— Я не знаю, как это вообще работает, — продолжаю я, чувствуя, как внутри все сжимается. — Но впервые... впервые со мной так, Василич. И речь не про постель, не про тело. Просто когда ее рядом нет, будто воздух закончился.
— Вот ведь, — цокает тренер, — попал ты, парень.
— Да, я в курсе.
Он какое-то время еще щурится, а потом произносит:
— Ладно, я помогу тебе с визой. Есть у меня знакомые, они ускорят одобрение. Но слушай меня внимательно, герой-любовник: к вышке ты все равно готовишься. Контракт – это не шутка. И если ты не успеешь вернуться к подписанию, я лично оторву тебе голову.
Я не могу сдержать улыбку.
— Спасибо, Василич.
Он отмахивается:
— Иди, отдыхай, чемпион.
Я разворачиваюсь, но торможу у двери и оборачиваюсь:
— Так что, можно уже называть вас папой?
— Че?! — его глаза округляются. — Я тебе сейчас как дам!
Я вылетаю из кабинета с широченной улыбкой. В груди появляется легкость, как будто снова выиграл финал.
Полина улетела, но я ее догоню.
****
Мои сапфировые!
Открываю марафон новых глав, проды будут выходить каждый день (возможен плавающий выходной).
А если вы еще не поставили истории лайк, то самое время это сделать.
ГЛАВА 42.
Полина
Канада встречает меня ледяным ветром и ослепительно чистым небом.
Все вроде бы так, как я помню: серый дом с красной дверью, мамины каблуки, стучащие по паркету. Но у меня такое ощущение, что я уже не та.
Захожу в дом и вкатываю за собой чемодан.
— Доченька! — мама буквально влетает в прихожую, хватает меня за плечи и осыпает поцелуями. — Какая ты стала взрослая! Боже, я все время забываю, что у меня уже взрослая дочь!
— Привет, мам, — выдыхаю я, даже не сопротивляясь.
От нее пахнет сладкими духами, чувствую от нее легкую нервозность. Все, как раньше.
— Пойдем скорее, я хочу познакомить тебя с Ноем, — и мама тянет меня за руку в гостиную.
На диване сидит высокий мужчина лет сорока с чем-то, с добрым лицом и аккуратной бородкой. В свитере и с мягким взглядом, который сразу же располагает к себе.
— Полина, это Ной.
— Здравствуйте, — киваю.
— Очень рад познакомиться вживую, Полина, — улыбается мужчина.
И, кажется, он действительно рад. Без наигранности, без вот этого фальшивого «дочь моей женщины – мой шанс понравиться».
Вроде норм мужик. И главное, что не хоккеист. Уже плюс.
Они болтают, мама смеется и жестикулирует, перескакивает с темы на тему. Я сижу и слушаю вполуха про новую клинику, про йогу, про то, как «надо начинать все сначала».
Она не спрашивает, как у меня дела, как я жила в России. Да я уже и не жду. Я просто сижу и киваю, держу кружку с чаем, и чувствую, как усталость медленно накрывает меня.
— Вечером будет ужин, — мама наконец вспоминает, что я все еще здесь. — Я пригласила Тони. Ты же не против, милая?
— Нет, не против, — равнодушно произношу я.
— Я так обрадовалась, когда узнала, что ты возвращаешься с Тони! Вы же столько пережили вместе. Надо все обсудить, все уладить.
Я делаю глоток чая, чтобы скрыть, как губы дрожат.
Обсудить. Уладить. А я до сих пор помню, как руки тряслись от ярости. Он предал меня в самый сложный момент.
— Я пойду, мам, — встаю с дивана и ставлю кружку с недопитым чаем на стол. — Устала с дороги, хочу немного отдохнуть.
— Хорошо, милая. Можешь расположиться в гостевой спальне.
Вечером мы сидим за большим деревянным столом, на котором все выглядит слишком идеально: свечи, бокалы, тарелки, даже салфетки сложены в какие-то лебединые фигуры.
Мама сияет. У нее новое платье, легкие локоны и та самая улыбка, которую она включает, когда хочет произвести впечатление.
Ной сидит рядом с ней, он спокоен и внимателен. Он кладет руку ей на запястье, и мама будто становится мягче.
— Ну что, когда комиссия? — спрашивает мама обычным тоном.
Я открываю рот, но Тони меня опережает:
— Назначили через две недели.
Он говорит уверенно и смотрит на меня, но я отвожу взгляд. Не хочу видеть в его глазах жалость. Или то, что он считает себя моим спасителем.
— Хорошо, — мама кивает и делает глоток вина. — Главное, что не затягивают. Все решится.
Я ковыряюсь вилкой в тарелке. Еда вкусная, пахнет специями, но кусок не лезет в горло. Мама это сразу замечает.