Истинная для мужа-предателя
Я вспомнил лицо жены. Бледное, с впавшими глазами. И в них застыла мольба. При мысли о её бледном лице у меня сжалось горло – будто я снова стою у кровати Марты, беспомощный, как ребёнок.
Я чувствовал обиду, чувствовал бессилие, чувствовал, как сердце покрылось непробиваемой коркой льда. Она пахла лекарствами, лавандой и пеплом. Как будто её душа уже горела, а тело ещё не знало об этом.
Марта умирала неделю. А Мирабель почти месяц. И каждый её кашель был для меня напоминанием: я снова ничего не могу сделать.
«Так будет лучше для рода Остервальд!» – повторял я, но эти слова не приносили облегчения.
Я хотел привязаться. Я хотел кого-то любить. И для этого мне нужен был наследник. Маленький дракон, которому я отдал всё, что навсегда закрыто для людей. Я бы любил его больше жизни. Но она так и не смогла подарить мне его. Быть может, Леонора сможет?
«Я прошу тебя, умри, пока меня нет дома… Умри тихо… И больше не мучайся…» – едва слышно прошептал я.
Видят боги, я пытался. Я собрал всех лекарей, всех магов, которых смог достать. Лучших из лучших. Я нарушил правило семьи Остервальд. Я бросил все силы на ее спасение. Но всё оказалось тщетно.
– Судьба, – прошептал я. – Если ты есть и слышишь… Сделай что-нибудь…
Глава 7
Я держала конец своей нити и пыталась соединить его с тем, что уходил вверх, в пустоту.
Мои пальцы дрожали, а расстояние между обрывками не позволяло связать их снова. Это казалось издёвкой: всего миллиметр!
Но этот проклятый миллиметр был непреодолимым, как пропасть между жизнью и тем, что приходит после неё.
И вдруг пространство вокруг меня изменилось – не резко, не с треском, а так, будто реальность просто перестала цепляться за привычные очертания надоевшей комнаты.
Я оказалась в каком-то старом разрушенном храме, сохранившем остатки пожарища, словно его выжигали пламенем. На полу виднелись борозды от огромных когтей. Словно здесь была яростная битва.
Но чем она закончилась, я не знала. Но было как-то не по себе… Такое чувство, что здесь словно дракон бушевал.
Я стояла среди нитей, протянутых в невидимом воздухе. Некоторые из них были довольно толстыми, как вязальные нитки, яркими, почти золотыми, другие – тусклыми, истончёнными до прозрачности, а третьи уже болтались свободными концами, забытые или оборванные слишком рано.
Мой взгляд упал на нить в моей руке, которая почти померкла. Лишь слабое свечение давало мне надежду.
– А я еще смеялась, когда говорили: «Твоя судьба в твоих руках!» – выдохнула я, глядя на свою разорванную нить.
Выходит, это все нити судеб? И те, оборванные, это… те, кто умер?
От этой мысли мне стало страшно. Я сильнее потянула за оба конца нити, словно цепляясь за жизнь из последних сил.
– Да что ты будешь делать! – в сердцах воскликнула я, едва не плача.
Посреди этого странного места возвышался каменный алтарь, на котором лежали золотые ножницы.
Я сразу почувствовала, что это не украшение, не символ, а именно инструмент, холодный и точный, предназначенный для одного: отрезать чужую нить.
В ту же секунду в голове мелькнула мысль: «Возьми и отрежь у кого-нибудь кусочек. Тебе нужен всего лишь кусочек! Никто не узнает. Кто-то умрёт чуть раньше срока – ну и что? Ты же тоже должна была умереть молодой!».
«Нет!» – дёрнулось что-то внутри, словно протестуя. «Никогда!»
Я сразу представила, как дети плачут над гробом матери, как муж оплакивает жену, как жена – мужа, как сын – отца… И всё потому, что одна девушка очень хотела жить!
Отрезать немного нити означало лишить кого-то дорогого человека. И на такое я не могла пойти. Даже ради собственной жизни.
«Что же делать?!» – всхлипнула я, все еще упрямо стягивая концы своей нити.
Именно в эту минуту до меня донёсся голос мужа – хриплый, с надломом, будто он проглотил стекло перед тем, как заговорить:
«Она была для меня светом… Я не знаю, как мое сердце смирится с этой потерей…»
Глава 8
Я почти рассмеялась, если бы смех не застрял где-то между горлом и рёбрами. Конечно, все поверят: благородный вдовец, разбитое сердце, трогательная речь…
Гости будут кивать, вытирать глаза, шептать: «Какой он благородный! Как сильно любил!»
А потом пойдут на помолвку с Леонорой и выпьют за новое начало – из тех же бокалов, которые ещё хранят память о поминках.
И никто не назовёт это предательством – назовут практичностью, заботой о роде, долгом. Как будто любовь можно измерить потомством, а верность – сроком траура.
Но пока я стояла, оглушённая лицемерием даже в этом месте между мирами, взгляд мой упал на нить, которая шла рядом с моей, но не пересекалась. Толстая. Золотистая. Сильная.
Она шла из глубины храма, будто вела к самому сердцу мира.
Я не знала, чья она. На ней не было написано. Она не тянулась ко мне. Просто существовала рядом, параллельно, плотная, золотистая, с сильным внутренним сиянием.
Я вспомнила, как в прошлом мире, когда заканчивалась пряжа, я не обрезала её, а обводила вокруг пальца, переплетала с новой, делая узел не как заплатку, а как продолжение.
Моя нить уже почти померкла. Лишь слабенькое сияние шептало моим пальцам о том, что еще чуть-чуть и дороги обратно уже не будет.
Я решилась!
– Извините, – прошептала я, понимая, что так делать нельзя. – Я не знаю, кто вы… Но вы мне немного поможете… Я всё понимаю, но… Очень вам благодарна. Считайте, что вы спасли мою жизнь.
Чужая нить была тёплой. Как камень, что долго лежал у костра.
Я взяла оба конца – свой и чужой – и начала плести, не думая, не надеясь, а просто действуя, как действует человек, которому уже нечего терять.
И тогда произошло то, чего я не ждала: нити не просто соприкоснулись – они начали переплетаться сами, как будто давно ждали этого момента, и тепло, которое разлилось по груди, было не болью и не магией, а чем-то древним и простым – жизнью.
Моя нить засветилась, спутанная с чужой, а я почувствовала, как в моей груди что-то ударилось, да так больно!
– Ай! – дёрнулась я. – Ай! Ая-я-яй!
И тут я поняла. Это бьётся сердце. Моё сердце. Не слабо, как во время болезни. А уверенно, чётко и… Немного больно.
Я положила руку на грудь, как вдруг всё поглотила темнота.
Глава 9
Боль разорвала грудь, когда я сделала вздох в темноте. И мне показалось, что это не воздух, а огонь.
Горло першило, как будто его натёрли наждачной бумагой, а лёгкие расправлялись с хрустом, будто их годами держали сжатыми в кулаке.
Я зашлась в приступе удушающего кашля, словно тело протестовало: «Я уже мёртвое! Я почти смирилось! Зачем ты возвращаешься?»
Дышу!
Слово пронеслось внутри, как молния. Я снова вдохнула. Мне не верилось, что это происходит. Казалось, простое движение, которому мы не предаем значения, а сколько в нем всего! Я снова втянула воздух наслаждаясь самим процессом. И даже закрыла глаза. Не верится.
Я дышу!
Вокруг – запах лилий. Сладкий, густой, удушающий. Тот самый, что выбирала Леонора.
Я снова дышу!
Неужели такое возможно?
Я дёрнула рукой, как вдруг ударилась локтем о что-то каменное. Пальцы нащупали что-то шелестящее – лепестки. Цветы! Меня обложили ими, как клумбу!
И тогда до меня дошло.
Меня уже похоронили.
Сердце заколотилось, как птица в клетке. Я подняла руку – и упёрлась в плиту.
Тяжёлую. Бесчувственную. Намертво запечатанную.
– Ну хоть не зарыли! – прошептала я, сдерживая истерику, которая уже царапала горло изнутри. – И на том спасибо, Судьба. Ты сегодня в хорошем настроении?
Я попыталась успокоиться. Глубокий вдох. Выдох.
Но грудь дрожала, как будто в ней сидел испуганный ребёнок, готовый в любой момент разрыдаться до истерики.
Ладно. Если руками не сдвинуть – попробую ногами.
Я согнула колени, запутавшись в шелках похоронного платья. Оно было тяжёлое, расшитое жемчугом – каждая бусина, как насмешка.