Гадина (СИ)

— Коля, если она из головы ее придумала, то может и нарисовать схему из головы! Ладно, тебе все равно это не к спеху, а после праздника я ей позвоню. А еще раз этот конец концерта показать можешь?
Чтобы записать финал концерта, мне пришлось срочно кооптировать в группу парня из девятого «А», Гришу Авакумова. Невысокий такой парнишка, хотя, конечно, и повыше Людочки. Но… это про него поэт стих написал «мальчик квадратный ковер выбивает»: плечи у Гриши были как у молотобойца, да и мышцы соответствующие. Но раньше он у меня в ансамбле выступать отказывался, так что пришлось его очень долго уговаривать. Наверное, целую перемену пришлось:
  
— Григорий, нам для съемок нужна твоя помощь.
— Что-то тяжелое перетащить?
— Выступить, но ненадолго, на один номер.
— Это не ко мне.
— А кроме тебя, у нас никого подходящего нет, а сегодня уже последний день съемок.
— И что я вас смогу сделать? Я же ничего не репетировал даже!
— Да там все просто, без репетиции обойдемся. Ты Людочку Синеокову знаешь?
— Да ее теперь вся страна знает!
— А ты ее поднять можешь? Я имею в виду, вроде как первоклассниц на первое сентября десятиклассники носят.
— Её? Крохотулю эту? Вообще одной рукой!
— Одной рукой не надо, надо, чтобы ты ее на плечах подержал немного.
— Рад бы помочь, но мне просто некогда: мать ругается, что у меня с математикой неважно, я сегодня позаниматься хотел…
— Я тебе с математикой помогу. Так помогу, что ты ее вообще на отлично знать будешь!
— Вы? С математикой?
— А ты порасспрашай ребят, которые у меня хоть раз выступили: как у них дела с уроками? С математикой, с физикой? Я просто знаю, как объяснить так, чтобы потом у людей все в голове сразу уложилось. Так, ты вообще сегодня здоров? Вроде да…
— А что?
— А то, что не напрасно ли я тебя уговариваю: больной мне помочь точно не может. Но, вижу, не напрасно, а математику я тебе уже сегодня объясню, после съемок, причем за час. Ты ведь ее уже знаешь, просто пока она у тебя в голове не отсортировалась правильно… У нас начало съемок в два.
— У нас в два шестой урок только заканчивается.
— А что там у вас? Биология? Я тебя отпрошу, а потом и по биологии помогу пропущенное наверстать. Ну что, пойдем?
— Это во дворец?
— Сначала в кабинет биологии, тебя отпрашивать…
Людочка была девочкой не толстой, а наоборот довольно худенькой, в ней, наверное, и тридцати килограммов не было. А Гриша — парнишка очень крепкий, справится. Так что в среду к съемке я приступила совершенно спокойная. Тем более спокойная, что мы уже успели записать (я специально проверила хрономентаж) восемьдесят две минуты. Немножко, конечно, за лимит выбьемся, но не критично. И когда все подготовились, я, сидя у пульта, очень спокойным голосом скомандовала:
— Ну что, все готовы? Магнитофон… запись пошла, внимание, камеры, поехали!
Людочка, вся из себя в розовом костюме, объявила:
— Поскольку концерт у нас был классической музыки, было бы неправильным забыть замечательного русского композитора Петра Ильича Чайковского. Но концерты его… слишком уж длинные, да и прославлен он больше музыкой к балетам. А балет — его же и танцевать надо, а раз мы с танца начали, танцем и закончим. Правда, мы всего лишь дети, и нам с балетом Большого даже тягаться смысла нет, так что спляшем мы по своему, по-детски. Так, как мы его понимем…
Людочка неторопливо ушла за кулисы (и там бегом бросилась переодеваться), а в зале раздались «чаруюшие звуки» танца маленьких лебедей. Вот только на сцены вышли совсем не лебедята: четверо мальчишек, едва сдерживаясь от хохота (я это хорошо чувствовала благодаря loopback’у) исполнили «танец маленьких лягушат»: я просто «украла» постановку у китайского акробатического балета. И мальчишки мои станцевали не хуже, а затем…
Как там у классиков: воровать — так миллион. Жалко, что не довелось мне живьем или хотя бы целиком этот балет в китайском исполнении посмотреть, так что выдали мы только четыре номера. И я после каждого запись останавливала, девочки меняли диспозицию, и мы продолжали «без перерывов». А Гриша и Людочка солировали, но и остальные девочки «накал страстей» поддерживали нехило: в первом номере, когда у них юбки до полу были, они передвигались по сцене как будто плыли: я этот трюк из знаменитой «Березки» утащила. Но, боюсь, публика это не оценит… с первого раза: то, что выделывали Людочка с Гришей, просто завораживало. А когда девочка, стоя в вертикальном шпагате на голове — у Гриши, не на своей, еще и вращаться стала, я у себя за пультом чуть сама не заорала от восторга. А в финальной сцене у меня даже визг в глотке закончился…
Шапочку специальную я сама для Григория сделала, и ему она понравилась. А вот Людочка — не очень: слишком уж, по его мнению, она тяжелой оказалась. Парень мне пожаловался, что теперь у него на плечах синяки неделю не пройдут. На что я ответила:
— Это такая плата за хорошее знание математики. Ну что, запись концерта закончена, пошли учиться?
— Ы… это, а можно завтра?
— Завтра — можно, и учти: я тебя теперь хоть из-под земли достану, потому что свои обещания всегда исполняю.
И обещание я свое исполнила, что было очень нетрудно сделать: он же на самом деле математику знал, просто слишком уж учительницу боялся. А я знала, что он знает, и что боится — тоже знала: оказывается, я через этот loopback могу про человека очень много интересного узнать. Ну, если захочу, конечно — но знать я это буду ровно до момента завершения контакта. А потом даже моя уникальная память мне ничего подсказать уже не сможет… Или все же сможет?
В пятницу и субботу ничего интересного вообще не было: я, конечно, с детишками в школе всякую музыку послушала, много им про нее рассказала — обычная школьная рутина. И про запись концерта меня никто не расспрашивал, наверное знали, что я ничего все равно не расскажу — а детишки тоже молчали, я с ними заранее об этом договорилась. С ними — после того, как они у меня в гостях побывали — договариваться вообще о чем угодно стало просто. Но работа есть работа, после записи мне даже толком отдохнуть не удалось. Так что я даже половину воскресенья проспала и не посмотрела по телевизору ни демонстрацию, ни дневной концерт. А вот вечером я все же телевизор включила: одно дела свой концерт на мониторе смотреть, пытаясь заметит огрехи — и другое дело просто его смотреть и наслаждаться. А перед самым ачалом этого концерта мне позвонил лично Леонид Ильич и просил:
— Гадина, ты концерт до конца смотреть будешь?
— Да, конечно.
— Я тебе могу еще позвонить, когда он закончится?
— А я-то откуда знаю? Если вы уже уснете, то, скорее всего, не сможете…
— Ох и говорящая у тебя фамилия! Ладно, спокойной ночи!
Концерт показали полностью, так что он вообще в одиннадцать-десять закончился. А через минуту зазвонил телефон — вот только на том конце провода оказался совсем не Леонид Ильич:
— Добрый вечер, надеюсь, я вам не разбудила. Это Елена Александровна, и я хочу сказать, что завтра в четыре вас ждет у себя ваш начальник.
— Это кто? Зав РОНО? Или даже Андрей Андреевич?
— Нет, вас ждет товарищ Семичастный. Машина за вами приедет в пятнадцать часов…
  
Глава 15
 
С какого перепугу Владимир Ефимович решил, что он мой начальник, я что-то не совсем поняла, ведь я всего лишь записалась «внештатным консультантом по Аргентине», причем даже без зарплаты: в бумажке, которую я подписала, было сказано, что за работу мне могут выдать какие-то премии, но там даже суммы не указывались. И премию они мне один раз всего выдали, целых писят рублей не пожалели за список «морально неустойчивых» сотрудников аргентинского МИДа. То есть я им все же не потенциальных осведомителей назвала, а просто перечислила тех, кто работал больше не на МИД, а на службу безопасности — то есть с кем нашим дипломатам нужно быть поаккуратнее. Впрочем, тогдашняя моя «докладная» и заняла-то всего полстранички, так что выдать мне за такое полтинник — это было с их стороны все же довольно щедро. Ну, исходя из нынешних цен…