Гадина (СИ)

И только высадив Светлану Алексеевну возле дома, я вдруг поняла, что в машине я с ней разговаривала на испанском, и она мне даже отвечала правильно — не в смысле языка, а так, как обычные люди разговаривают, слов особо не подбирая… Видимо я в порыве слегка все же переборщила с передачей навыков и знаний…
Инструменты из КДС в наш ДК привезли на следующий день, в среду, а в четверг после уроков я туда заехала, чтобы кое-какие из них забрать для уроков музыки. И в процессе переноса их в машину (все же в «Победу») я столкнулась с Валентиной Арсеньевной — директором городской хоровой студии, в которой больше сотни детишек музыку изучали. И она, глядя, как я стараюсь сразу четыре скрипки перенести, предложила помощь, а затем с горечью в голосе заметила:
  
— Теперь в музыке у нас в городе только на вас надежда, а студия наша и не нужна уж никому: раньше конкурс был на поступление, а сейчас… только за последний месяц больше двух десятков родителей детей забрать решили. Потому что, говорят, плохо мы их учим…
— Вот уж идиоты, прости господи! И чем, по их мнению, вы вдруг плохи стали? Хор-то дважды, если мне память не изменяет, первые места на всесоюзных конкурсах…
— Ну да, но все это в прошлом, а сейчас ваш ансамбль и по телевизору, и в КДС…
— Так, — я остановилась, положила скрипки на стоящие в коридоре лавочки. — Начнем с того, что они — идиоты, но это я уже говорила. Вы же детей музыке учите…
— Но вы-то учите их куда как лучше!
— Нет. Просто у меня детишки решили немножко славы откусить, а музыка для большинства — просто такой способ слегка и ненадолго прославиться. А вы музыке детей учите по-настоящему…
— Но родители-то другой результат видят!
— Да ни хрена они не видят! Они пока что увидели инструменты, которые мне бабуля дала поиграться — и которых у вашей студии просто нет.
— И не будет…
— А вот это тезис весьма спорный. То есть я вам Гварнери и Страдивари все же не дам, но обеспечить родной, можно сказать, город и лучшую хоровую студию Союза нормальными инструментами — это мой долг! То есть долг всех горожан, и потому… так, подождите минутку, я эти скрипки в машину закину, и мы немедленно пойдем и все вопросы сразу же и решим.
— С кем? Где?
— Здесь… две минутки только подождите…
Мысль у меня родилась простая, и осуществить мне ее точно поможет Николай Николаевич: он мне еще в среду вечером позвонил и поблагодарил за проведенный концерт (и поинтересовался, когда я еще один буду готова провести). А заодно я узнала, с чего это Леонид Ильич так смеялся, когда Петька «Черную рубашку» пел: оказывается, когда он учился в бронетанковом училище, хотел в Испанию добровольцем отправиться и испанский немного выучил. Разговаривать на нем все же не мог, навыка не было, да и в Испанию его тогда не взяли, другую работенку подыскали, так что практики у него в языке не было — но вот текст простенькой песни понять смог, и его развеселило то, что именно я к празднику выбрала. Ну, что вспомнила, то и выбрала — но Николай Николаевич ко мне по этому поводу претензий не имел (ему-то Брежнев песню, видимо, не переводил, просто отметил, что «наша Гадина очень к месту песню испанцам выдала»), так что товарищ Месяцев считал, что я и дальше ему помогу «поднять настроение всей стране по телевизору». А вот я как раз и подниму, просто не совсем так, как он вчера подумал, а как именно — он вскоре узнает…
А пока я притащила Валентину Арсеньевну в кабинет к Эльвире Андреевне и сообщила несколько ошарашенным моим напором женщинам:
— Тут работа хоровой студии находится под ударом ничего не понимающих в музыке родителей, и мы это дело быстренько совместными усилиями и исправим. Вы, Эльвира Андреевна, объявите, афишу там повесьте, в профкоме скажите, что в ближайшую субботу… нет, в ближайшую не успеем, девятнадцатого марта во Дворце состоится отчетный концерт учеников хоровой студии. У вас же девятнадцатого зал свободен будет?
— Вы издеваетесь? — с какой-то безнадегой в голосе поинтересовалась «хоровичка». — У нас дети из студии уходят потому что толком играть не могут научиться, какой еще концерт?
— Это тупые родители считают, что их дети играть не научились, а они очень даже это дело освоили. И не так, как мои школьники, у вас же дети с большим желанием… ну, большей частью с желанием музыкой занимались, они на самом деле играть уже умеют, причем, не побоюсь этого слова, великолепно играют! Кстати, на чем? Про оркестр народных инструментов я в курсе, там должны быть балалайки, домры… вроде и бубен есть? Ну, неважно. А что еще?
— К нам в основном приходят дети, которые учатся играть на фортепьяно, аккордеонисты есть…
— Уже замечательно!
— Еще несколько человек на скрипке… но до того уровня, как ваши, им вообще никогда…
— Вы, Валентина Арсеньевна, путаете теплое с мягким. Ваши дети играть умеют, но они просто не умеют выступать! Их именно к выступлением не готовят, и, по большому счету, правильно вы это делаете, они же не в консерватории поступать собираются, а для себя, для души играть, друзей радовать. Но, чтобы и их родители поверили в своих детей, мы как раз выступление и организуем. И концерт этот покажут по телевизору, на всю страну вашу хоровую студию прославят!
— Ославят нас на всю страну…
— Вы мне это бросьте, вы мне это прекратите. У нас еще почти две недели на подготовку будет… кстати, Эльвира Андреевна, вы про телевидение в афише не пишите, но через профсоюз слушок пустите, надо будет ажиотаж создать.
— Да какой еще ажиотаж! Я даже не знаю, что сделать, чтобы на таком концерте не опозориться! И никакого концерта просто не будет!
— Будет, Валентина Арсеньевна, будет. Просто играть то, что дети на уроках учили, им не очень интересно: они-то в глубине души уже знают, где они опростоволоситься могут и играть во всю силу побоятся. А мы им подсунем что-то новенькое и веселое, причем просто подсунем, не заставляя их произведения по нотам разбирать… тем более что нот у меня и нет, а писать их лень. Устроим из концерта детям такое развлечение — и… я уже говорила, к вам в студию из других городов народ проситься будет. Кстати, а какие у вас есть аккордеоны? А то у меня их пока нет.
— Вельтмайстеры, два, довольно неплохих.
— Ну да, плохой Вельтмайстер — этого что-то ледяного кипятка. Более невероятным может быть лишь отвратительный Хохнер, но их уже вроде вообще не делают. Что мне еще потребуется? Виброфон у меня есть…
— Но у нас его не преподают…
— Пианист на нем прекрасно сыграет через пятнадцать минут инструктажа. Скрипки… у вас сколько скрипачей?
— Дев… уже восемь осталось.
— Вы мне адрес девятого дайте, вернем по такому поводу на денек, а потом его родители у вас же в ногах валяться будут с просьбой принять отпрыска обратно. Но это потом, а еще нам потребуется… тут как раз народные инструменты нас спасут, на литавры отбоя от желающих не будет… значит так, я проведу парочку дополнительных уроков для ваших учеников, но учить их буду не музыке, а именно спокойствию и расслабухе, то есть помогу им получать удовольствие от выступлений. И тогда удовольствие получат уже все… Эльвира Андреевна, можно позвонить? — я кивнула на стоящий у нее на столе телефон. На два телефона, и она меня поняла правильно:
— Городской — это желтый, в Москву если нужно звонить, то через восьмерку…
Я быстренько набрала знакомый номер (мне ведь теперь почти любой телефон был «знаком»):
— Николай Николаевич? Это Гадина вас беспокоит. Вы вчера спрашивали, когда будет следующий концерт, так вот: присылайте вашу телевизионную команду девятнадцатого в восемнадцать тридцать ко мне во Дворец Культуры. Нет, конечно пораньше, в шесть-тридцать уже концерт начнется. Да они уже всё тут знают, за час управятся… ну, вам виднее, но я их кормить не буду. Хорошо, договорились…
  
— Вы это кому звонили? — с опаской в голосе поинтересовалась Валентина Арсеньевна, а Эльвира Андреевна просто молча откинулась у себя в кресле и закатила глаза.