Черный сок

Коротышка не шелохнулась.
— Правила одни для всех! — отрезала она. — Если мы начнем делать исключения…
Я просунула руку в окошко и положила листок ей на телефон.
— Все вопросы к миссис Макормик. Я второй раз по этому поводу дискутировать не собираюсь.
Развернувшись, я уселась в кресло и начала листать «Звезды Плюс». Коротышка набрала номер, разразилась возмущенной речью, потом затихла и слушала, сердито сопя. Повесив трубку и голову, она какое-то время с шумом перекладывала папки. Я покончила со «Звездами Плюс» и взялась за «Мисс Анорексию». На губах у меня играла едва заметная улыбка.
  
Выйдя из поликлиники, однако, я уже не улыбалась: в ягодице была шишка величиной с кулак, на которой мне предстояло сидеть всю дорогу до Гревилла.
— Подвеску надо смотреть, — пожал плечами парень в «Артизан Авто».
— В долларах, пожалуйста, — потребовала я.
Он назвал сумму, от которой у меня челюсть отвалилась.
— А если не смотреть? До Гревилла хоть доеду?
— Смотря как ехать. — Он шмыгнул носом. — Если аккуратно, то доедешь. А если в колдобину влетишь, то не доедешь.
— Значит, поеду аккуратно, — сказала я, переводя дух.
Занимался рассвет. Я катила по просторам Безлесой Равнины. В свете фар гуляли пылевые вихри: казалось, что шоссе дымится. Крупные частички барабанили в лобовое стекло. К этому следовало привыкнуть: впереди было еще несколько сот километров. Лоток с рассадой лежал под пассажирским сиденьем, подпертый и обложенный со всех сторон старыми отцовскими книгами: мне не хотелось пропустить ничего интересного. Да и лишний повод ехать помедленнее.
Я нажала кнопку разгона и вздохнула с облегчением. Машина на ходу, лоток под сиденьем, антителами накачали под завязку. Если не засну за рулем, то моя старушка добежит куда надо.
— Что сегодня принес? — Бабушка отложила кочергу. — Еще одного вертунчика?
Чешарик, взъерошенный после прогулки, потрусил через комнату. Существо в его зубах дергало белесой ногой.
— Садись, Чеша. Отпусти его. Я кому сказала!
Кот уселся и смотрел с подозрением, не разжимая зубов.
— Не поглажу, пока не отпустишь! — Бабушка свела брови, и я в который раз подумал, что она похожа на королеву.
Чешарик неохотно склонил голову.
— Вот, молодец! Клади на пол, — похвалила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, как у бабушки.
Кот помедлил и снова исподлобья посмотрел на бабушку.
— Давай, Чеша. Покажи, как ты ночью поработал.
Кот наконец подался вперед, отпустил существо и отошел.
Каждое утро он приносил что-то новое. Как правило, зверушки были с внутренним дефектом, хотя наружные покровы выглядели целыми, а движения естественными. Правда, иногда он терял голову и съедал полдобычи, и приносил мертвецов — с погасшими глазами, с волочащимися проводами и биопружинами. Сегодняшний зверек был помесью опоссума и землеройки: поскакунчик с поврежденным прыжковым механизмом. Глазки у него были красные и круглые, а дыхание частое, как у игрушечного паровозика.
— Похоже, ты сломал ему спину, Чеша, — сказала бабушка.
Кот смотрел виновато. А может, просто ждал разрешения, чтобы приступить к еде. Я потрепала его по мохнатому загривку, в котором завяз студеный ночной воздух. Не обращая на меня внимания, он продолжал смотреть на бабушку.
— Знаешь, что я думаю? — Бабушка достала из корзинки нож, нагнулась и разрезала зверьку низ живота. — Ага, так и есть!
Кончиком ножа она придавила розовую опухоль, и наружу вылезло влажное белое яйцо размером с фалангу моего большого пальца. Зверек засучил передними лапками, погадил двумя серебристыми шестеренками и умер.
— Что же это за зверь? — Бабушка смотрела на меня с шутливым недоумением. — Мышь? Или птица, раз яйца несет? Столько загадок… Котик каждый день приносит новую загадку. Правда, котик?
— Ба, он есть хочет.
— Хочешь есть, да? Хочешь есть, Чешарик? Еще бы! Вон какой толстый. Такого слона поди прокорми!
— Не дразни его! Мне не разрешаешь, а сама дразнишь.
— Ну и что! Мне можно, я старая вредина. Давай, Чешарик! Уноси свою добычу, приятного аппетита. — Она ногой подтолкнула мертвого зверька.
Чешарик ухватил его за голову, отнес поближе к очагу и принялся хрустеть.
В давние времена местные жители называли Гревилль Землей Опоссумов. Городок не отличался от многих других, через которые я проехал утром: скелеты мертвых построек, серые зубцы на фоне серого неба. Оставшиеся в живых административные здания перевоплощались столько раз, что потеряли лицо: из богоугодных заведений их переангажировали в общины хиппи, потом в дома для бедных, и так до бесконечности. На каждом повороте старушкины шины пробуксовывали в песчаных заносах.
У кладбищенской ограды стоял грузовой драндулет матери. Они с тетушкой Пруитт выехали из Уагги вчера вечером. Им нравилось выставлять себя этакими бедовыми старухами, которым сам черт не брат: могут остановиться по маленькому посреди ядовитой ночной степи или припарковаться на обочине, отключить все, кроме вентилятора, и соснуть часок-другой. «У нас иммунитет старой закваски», — говорила тетя Пруитт, когда хотела щегольнуть своим здоровьем под маской сочувствия к моей современной изнеженности. Сейчас они вдвоем, верно, рассуждали об отеческих гробах и быстротечности земной жизни. Я, в свою очередь, рассудила, что не стоит им мешать.
Церковь ни во что не перевоплотилась, однако выглядела заброшенной. Заглушив мотор и вооружившись фонариком, я перелезла на заднее сиденье, сдвинула «Возбуждение лицевых нервов» и достала лоток с семенами.
Ничего. Полное отсутствие жизни, как в японском саду камней. «Сиди и жди», — сказал приятель Стэтнера. А я, будучи идиоткой, не уточнила, как долго. Прошло уже три дня, и я понятия не имела, выносить смесь на помойку или не париться и отложить еще на полторы недели. В такие минуты я особенно остро завидовала людям старой школы: они чувствовали такие вещи сердцем, не задумываясь, ибо впитали их с молоком матери; они знали, как устроен живой мир, и пользовались этим знанием, вместо того чтобы выкладывать чудовищные суммы за электронные заменители и надеяться, что экономика не рухнет слишком быстро.
Послышался приближающийся мотор. Я выключила фонарик и задвинула семена под сиденье. Перед глазами плыл остаточный фантом квадратного лотка.
Это оказалась не мать, а священник на черной сверкающей «лямбде», в лучших традициях церковной роскоши. Он остался в машине, как и я, с той разницей, что динамики у него наверняка были исправны и услаждали его слух грегорианской кантатой. Или, что более вероятно, зажигательной лекцией из серии «как добиться успеха», ибо он, как я с отвращением заметила, был очень молод. Птенец новой волны, явный гомосексуалист, совсем не то, чего хотела бы бабушка.
Мимо прошуршал грузовой драндулет — прямо на стоянку в церковном дворе. Я выбралась из старушки, жахнула дверью и зашагала к церкви, вогнав руки в карманы и опущенными ресницами фильтруя пыльный ветер.
Мама и тетя Пруитт как раз вылезли из драндулета. Обе посмотрели на меня осуждающе: сестры-заговорщицы, ни дать ни взять. Выглядели они до жути одинаково: большие очки, мужеподобные лица, платиновые волосы, бьющиеся на ветру, и сине-белые фланелевые рубахи. Было ясно, что они выплакались досуха и чувствовали себя очень старыми. Отсюда и враждебные взгляды: типичная во все времена ненависть старшего поколения к младшему, изнеженному и нежизнеспособному.
  
Я поежилась от холода. Плоское небо давило слепящим серым светом, вызывающим мигрень. Глаза у меня уже горели нестерпимо.
— Подъем, малышка! Смотри, какое утро!
Я замычала и потянула одеяло на голову.
— Давай просыпайся, — не отставала бабушка. — Сегодня идем на ручей, помнишь?
— А, точно! — Я откинула тяжелое одеяло и пулей соскочила с кровати.