Смерть всё меняет
– Ну же! – воскликнул он. – Я вовсе не людоед, дорогой мой Фелл. И вам это известно.
– О да. Это я знаю.
– И я даже надеюсь, что вне присутственных часов я вполне себе добрый приятель. Кстати, чуть не забыл. – Он поглядел на часы. – Чаю я вам не предлагаю, поскольку миссис Дрю сейчас нет, а я терпеть не могу всю эту кухонную возню, но что вы скажете насчет виски с содовой?
– Вот спасибо. Уж от такого предложения, – сказал доктор Фелл, – я редко отказываюсь.
– Ваши взгляды на криминологию, – продолжал судья, живо вскочив с места и затопав к серванту, – ваши взгляды на криминологию в целом весьма здравые. Это я признаю. Но в шахматы вы играть не умеете. Возьмем хотя бы этот гамбит, которым я подловил вас… а?
– Подозреваю, это ваша визитная карточка?
– Можно и так сказать. Суть в том, чтобы позволить противнику поверить, что он в полной безопасности и победит без малейшего труда, а затем загнать его в угол. Вы бы, вероятно, назвали это гамбитом «кошки-мышки».
Судья Айртон поднес к свету два стакана, проверяя, достаточно ли они чистые. Когда он снова поставил их, его взгляд прошелся по комнате. Судья оглядел веселенькую мягкую мебель, вышитые подушки, чучело лосиной головы, и его маленький нос сморщился от отвращения. Однако он явно решил, что все это можно пережить, смирился и поглубже вдохнул морской воздух, врывавшийся в одно из приоткрытых окон. Доктор Фелл так никогда и не узнал, какую сентенцию собирался изречь судья, наполнив виски два довольно вместительных бокала.
– Эй, привет! – прозвучал чей-то голос. – Есть кто дома?
Голос был девичий, и в нем звучала какая-то натужная бодрость. Доктор Фелл пришел в изумление.
– Гости? – вопросил он. – Гостья?
Тень раздражения пробежала по лицу судьи Айртона.
– Подозреваю, это моя дочь. Хотя и понятия не имею, что она здесь делает. Я слышал, она гостит в одном доме в Тонтоне. Да?
Светловолосая девушка, в одной из тех полупрозрачных широкополых шляп, которые были модными в 1936 году, шагнула в приоткрытое французское окно. Она была в тонком цветастом платье и весьма неуверенно теребила в руках белую сумочку. Доктор Фелл с удовольствием отметил, что у нее честные карие глаза, хотя, даже на его невзыскательный взгляд, девушка явно злоупотребляла косметикой.
– Привет! – повторила она с той же натужной бодростью. – Это я!
Судья Айртон напустил на себя сухой и официальный вид.
– Это я уже понял, – произнес он. – И за что же я удостоился столь неожиданной чести?
– Мне пришлось заехать, – пояснила девушка, защищаясь. А затем, словно рубанув сплеча, выпалила одним духом: – У меня поразительная новость. Я помолвлена и выхожу замуж.
Глава третья
Констанция вовсе не собиралась обрушивать на отца это известие вот так. Однако вплоть до самой последней минуты она не смогла решить, как лучше к нему подступиться.
Констанция, жертва романтической литературы, старалась предугадать, как он поведет себя, основываясь на том, что она читала или видела в кино. В романах отцы делились всего на два типа. Либо они были свирепыми и беспощадными, либо почти нереально мудрыми и сострадательными. Они либо вышвыривали тебя из дома в ту же минуту, либо похлопывали по руке и сообщали какие-то замысловатые премудрости. И Констанция (как, вероятно, любая другая девушка на свете) чувствовала, что ее собственный родитель попросту не вписывается ни в одну из этих категорий. Неужели со всеми отцами так трудно? Или только с ее?
Ее отец остановился у серванта, держа в руке сифон с содовой.
– Помолвлена? – повторил он. После чего она с изумлением увидела, как его бледное лицо порозовело, и, услышав его голос, поразилась тому, как он потеплел.
– Помолвлена и выходишь замуж? За Фреда Барлоу? Моя дорогая Констанция! Поздра…
Сердце Констанции упало.
– Нет, папа. Не за Фреда. За… ты его пока еще не знаешь.
– О, – вымолвил судья Айртон.
Доктор Фелл, с присущим ему неуклюжим тактом, в этот момент спас положение. Хотя в любой гостиной он был таким же неприметным, как взрослый слон, девушка умудрилась не заметить его. Он обратил на себя внимание, долго и раскатисто прокашлявшись. Поднявшись с места с помощью трости с загнутой рукоятью, он лучезарно улыбнулся и часто заморгал, глядя сверху вниз на обоих.
– С вашего позволения, – начал он, – я все же откажусь от виски. Обещал инспектору Грэму заглянуть к нему на чай и уже опаздываю. Хм.
Судья Айртон проговорил автоматически:
– Моя дочь. Доктор Гидеон Фелл.
Констанция одарила его улыбкой, вздрогнув от неожиданности, но все равно до конца не осознала его присутствия.
– Так вам действительно надо идти? – уточнил судья, явно испытав облегчение.
– Боюсь, что так. Мы продолжим дискуссию в следующий раз. Продолжим?
Доктор Фелл подхватил с дивана свою клетчатую пелерину, набросил на плечи и застегнул у горла короткой цепочкой. С присвистом дыша после столь тяжких трудов, он нахлобучил и поправил свою пасторскую шляпу. Затем, отсалютовав тростью и поклонившись Констанции, отчего на его жилете прибавилось несколько новых складок, он неуклюже удалился через французское окно. Отец с дочерью наблюдали, как он прошествовал через лужайку и провел настоящую операцию, подобную вскрытию сейфа, отпирая калитку.
Во время долгой паузы судья Айртон прошел по комнате к своему креслу и сел.
Констанции казалось, чья-то рука стискивает ей сердце.
– Папа… – начала она.
– Минуточку, – прервал ее отец. – Прежде чем ты расскажешь мне обо всем, будь добра, убери с лица этот грим. Ты похожа на уличную девку.
Подобного рода отношение всегда доводило Констанцию до бешенства.
– Неужели ты не можешь, – воскликнула она, – неужели не можешь хоть иногда принимать меня всерьез?
– Если кто-нибудь, – бесстрастно отозвался судья, – воспримет тебя всерьез в твоем нынешнем виде, он не удивится, когда ты назовешь его «милок» и попросишь у него соверен. Сотри эту личину, прошу тебя.
Он умел быть терпеливым, как паук. Молчание затягивалось. Констанция в отчаянии выхватила из сумочки пудреницу, открыла, поглядела в зеркальце и принялась оттирать сначала губы, затем щеки носовым платком. Когда она закончила, то ощутила себя растрепанной – и внешне, и внутренне.
Господин судья Айртон кивнул.
– Итак, – произнес он. – Я полагаю, ты отдаешь отчет в своих словах? Ты говоришь об этом серьезно?
– Папа, да я никогда в жизни не была серьезнее!
– И что?
– Что – «что»?
– Кто он такой? – терпеливо продолжал судья. – Что ты о нем знаешь? Каково его происхождение, окружение?
– Он… Его зовут Энтони Морелл. Мы познакомились в Лондоне.
– Да. Чем он зарабатывает на жизнь?
– Он совладелец ночного клуба. По крайней мере, это одно из его занятий.
Судья Айртон на мгновенье зажмурил глаза, затем снова открыл.
– Чем еще он занимается?
– Не знаю. Но денег у него куча.
– Кто его родители?
– Не знаю. Они уже умерли.
– Где ты с ним познакомилась?
– На вечеринке в Челси.
– Как долго вы уже знакомы?
– Не меньше двух месяцев.
– Ты с ним спала?
– Папа!
Констанция была по-настоящему потрясена. Ее шокировало не само предположение, которое она восприняла бы спокойно и даже одобрительно, выскажи его любой другой, а то, что подобное она услышала от отца.
Судья Айртон открыл глаза и поглядел снисходительно.
– Я задал тебе простой вопрос, – подчеркнул он. – Ты наверняка можешь на него ответить. Так что же?
– Нет.
Хотя ни один мускул на лице судьи не дрогнул, он, кажется, выдохнул с облегчением. Немного успокоившись, он опустил руки на подлокотники кресла.
Констанция, хотя и сконфуженная, заметила, что, по крайней мере, самых зловещих признаков надвигающейся опасности пока не наблюдается. Он не стал вынимать из футляра в нагрудном кармане свои очки в роговой оправе, чтобы демонстративно надевать и снимать их, как обычно делал в суде. Однако она поняла, что не в силах выносить эту бесстрастность.