Смерть всё меняет
Фредерик Барлоу шагнул в комнату через французское окно, упираясь руками в бока. Если судья и удивился, увидев его, то ничем этого не выдал, просто смотрел, как Барлоу закрывает за Уимсом дверь.
Вокруг глаз Барлоу собрались короткие тонкие морщинки. Подбородок агрессивно выдвинулся вперед, когда он пристально взглянул в ответ на судью Айртона, держась за отвороты своей старой спортивной куртки и широко расставив ноги, словно готовый к драке.
– Вы можете проделывать подобные штуки с Уимсом, – заметил Барлоу, такой же бесстрастный, как и сам судья. – Но, мне кажется, с инспектором Грэмом такое не пройдет. И с начальником полиции тоже.
– Скорее всего.
Барлоу ткнул большим пальцем в сторону тела Энтони Морелла, подурневшего после смерти:
– Это вы сделали?
– Нет.
– Вы в сомнительном положении. Вы это осознаете?
– Это я-то? Ну, мы еще посмотрим.
Подобное проявление чванливого самодовольства было особенно удивительно, поскольку исходило от Горация Айртона. Барлоу успел выработать у себя защиту от такого непоколебимого высокомерия, однако оно нервировало его, поскольку он сознавал заключенную в нем опасность.
– Что произошло? По крайней мере, мне-то вы можете сказать.
– Я не знаю, что произошло.
– Да ну, какого черта!
– Будьте добры, – произнес судья, прикрывая глаза ладонью, как козырьком, – умерьте тон, разговаривая со мной. Я не знаю, что произошло. Я не знал даже, что этот парень у меня в доме.
Он говорил без всяких эмоций, но его живые глазки метнулись по комнате к закрытой двери, а ладони медленно и мягко погладили подлокотники кресла – этот жест подсказал Барлоу, что разум судьи лихорадочно работает.
– Я ждал прихода мистера Морелла сегодня вечером, – продолжал он, – чтобы разрешить один деловой вопрос.
– И?..
– Но я не знал, что он уже пришел. Сегодня суббота, у миссис Дрю свободный вечер. Я был в кухне, готовил себе ужин. – Его рот искривился от отвращения. – Это случилось ровно в половине девятого. Я как раз открывал банку со спаржей – да, такая забавная подробность, впрочем, вы не улыбаетесь, – когда услышал выстрел и грохот, вероятно вызванный падением телефона. Я поспешил сюда и застал мистера Морелла в том виде, в каком вы его наблюдаете. Вот и вся история.
– Вся? – эхом отозвался Барлоу с какой-то безумной настойчивостью. – Вся?
– Да. Вся.
– Но как же револьвер? Что скажете?
– Он лежал на полу рядом с телом. Я поднял его. Признаю, это было ошибкой.
– Слава богу, хоть это вы признаете. Вы подняли револьвер, сели в кресло и так и держали его в руке добрых пять минут?
– Да. Я всего лишь человек. И я был ошеломлен иронией этого…
– Чего?
– Не важно.
Позже Барлоу признавался, что подумал тогда: уж не спятил ли старик? Логика подсказывала именно это, однако интуиция уверяла Фредерика Барлоу, что судья Айртон никогда не был спокойнее и хладнокровнее, чем в тот миг. Об этом говорили и его глаза, и поворот головы. И тем не менее убийство в состоянии аффекта иногда странным образом влияет на умственные способности.
– Это, между прочим, убийство, – заметил Барлоу.
– Спору нет.
– Ну так! И кем же оно совершено?
– Предположительно, – ответствовал судья, – тем, кто пожелал войти в незапертый дом через переднюю дверь или одно из французских окон и выстрелить мистеру Мореллу в затылок.
Барлоу стиснул кулаки:
– Вы, конечно же, позволите мне представлять ваши интересы?
– Неужели? С чего бы вам представлять мои интересы?
– Потому что вы, похоже, не сознаете серьезности вашего положения!
– Вы недооцениваете мои умственные способности, – сказал судья, закидывая ногу на ногу. – Один момент. Позвольте вам напомнить: до того, как оказаться в судейском кресле, я перелопатил столько уголовных дел, что опережает меня один лишь мой друг Маршалл Холл, ныне покойный. Если судейские знают больше трюков, чем я, то заслуживают право меня вздернуть. – Он слабо улыбнулся. – Вы же не верите ни единому сказанному мною слову, верно?
– Я этого не говорил. Но вы бы сами поверили, если бы услышали такое в зале суда?
– Да, – просто ответил судья. – Льщу себя надеждой, что редко ошибаюсь, оценивая людей, и узнаю правду, когда слышу ее.
– И все же…
– Кроме того, есть еще вопрос мотива. Все законники, как вы и сами, конечно, знаете, всегда задают вопрос о мотивах. Имеется хоть одна причина, чтобы я убил этого не так чтобы распрекрасного, но безобидного молодого человека?
Именно на этих словах в комнату вошла Констанция Айртон.
Вот тут судья, кажется, по-настоящему испугался. Он провел рукой по лбу, но все равно не смог скрыть неподдельного потрясения. Барлоу подумал: «Он любит ее почти так же сильно, как я, и это проявление человеческих чувств столь же красноречиво, как и его недавняя заносчивость».
Констанция успела утереть глаза, хотя веки все равно остались красными. Вид у нее был стоически решительный. Во взгляде, который она устремила на покойного, не отразилось никаких чувств, ничего, кроме холодной, неколебимой неприязни. Она как будто заставила себя взглянуть на него, изучить с головы до пят, прежде чем развернулась к отцу.
– Вот уж не знала, что ты так сильно печешься обо мне… – выпалила она и снова едва не расплакалась.
– Что, – сипло спросил судья, – ты здесь делаешь?
Констанция пропустила его вопрос мимо ушей.
– Он был всего лишь гнусный… – Она не смогла закончить фразу. Она развернулась к Барлоу, непрерывно тыча пальцем в мертвеца. – Он заставил папу пообещать ему три тысячи фунтов, чтобы он бросил меня.
Разумеется, я подслушивала. Вчера. Когда вы тут говорили обо мне. Естественно! А кто устоял бы? Я подкралась к дому и слушала, и сначала была так потрясена, что не могла поверить собственным ушам, а потом уже не знала, что делать. Слышать такое… как будто тебе сердце вырезают!
Она переплела пальцы.
– Мне было невыносимо смотреть правде в глаза – поначалу. Поэтому я просто улыбалась и притворялась. Тони до самой своей смерти не узнал, что мне все известно. Я веселилась вместе с ним. И я вернулась в Тонтон вместе с ним. И все это время я думала: «Когда же я расхрабрюсь, чтобы сказать, что ты гнусный…» – Она умолкла. – А потом я поняла, что нужно делать. Я собиралась дождаться, пока он увидится с папой сегодня вечером. И вот когда он уже протянет лапы к своим драгоценным денежкам, я войду и скажу: «Не давай ему ни пенни, я все знаю об этой скотине».
Констанция облизнула губы.
– О, как бы это было чудесно! – Голос ее взлетел, она торжествовала. – Но я не смогла поехать за ним сегодня, потому что он отправился в Лондон. Сказал, что хочет повидаться со своим поверенным по поводу приготовлений к свадьбе. Все время улыбался, видите ли, и целовал меня на прощанье без конца.
А потом все снова пошло наперекосяк. Я позаимствовала машину, чтобы приехать сюда сегодня вечером, но она сломалась. Поэтому я опоздала. Это все моя вина. Если бы я успела раньше или если бы сказала все вчера, то ничего этого не случилось бы. Я рада, что он мертв. Он разбил мне сердце; может быть, это звучит глупо, но так и есть! Потому я и рада, что он мертв. Но не нужно тебе было этого делать, не нужно!
Ни один мускул не дрогнул на лице судьи Айртона.
– Констанция, – произнес он холодно и размеренно, – ты хочешь, чтобы твоего отца повесили?
Последовала гулкая пауза, лишь подчеркнутая быстрым испуганным взглядом девушки. Она взмахнула рукой, словно хотела зажать себе рот, а потом замерла, прислушиваясь. Они все прислушались. Не услышали ничего, кроме шума моря, пока не громыхнула дверная ручка, после чего дверь в коридор открылась и, мягко ступая, в холл вернулся констебль Уимс.
Глава шестая
Если Уимс и слышал что-нибудь, то не подал виду. Этот молодой человек со свежим цветом лица так и сиял от радости, что служебный долг выполнен и ответственность переложена на другого.