Сойтись с герцогом (ЛП)

К счастью, водитель не церемонится, и мы с запасом успеваем к частному паспортному контролю.
— Могу я вам что-нибудь предложить, ваша светлость?
Я поднимаю глаза на стюардессу с голубыми глазами. Она ожидающе улыбается, наклоняясь, чтобы положить салфетку на столик и выверяя угол так, чтобы мне открылся впечатляющий вид на ее декольте.
— Спасибо, мне ничего не нужно.
  
— Я Софи. Если вам что-нибудь понадобится… — Она соблазнительно улыбается и делает паузу дольше, чем требуется. — Что угодно. Просто скажите.
Женщина в кресле напротив тянет шею, чтобы на меня посмотреть. Все из-за обращения. Нужно придумать способ дать понять, что в нем нет никакой необходимости, но это мой первый перелет после смерти отца. Он обожал весь этот антураж — чтобы вокруг суетились и люди заискивали. Для меня это ад на земле.
Самолет взлетает, и я смотрю, как Сан-Франциско исчезает внизу. Как только гаснет табло ремней, Софи уже спешит ко мне с ожидающим выражением лица.
— Виски, пожалуйста, — говорю я, опережая ее.
— Разумеется, ваша светлость.
Я открываю ноутбук и просматриваю планы, которые Тео уже прислал. Построить пять безопасных домов на территории поместья совместно с приютом для женщин из Инвернесса — это близко мне не только географически, но и по-настоящему. После того, что случилось с Джейни, это казалось очевидным способом попытаться что-то изменить, и отчеты это подтверждают.
«Сельская бедность в Хайлендсе достигла рекордных уровней, а вместе с ней выросло домашнее насилие…» — я читаю отчет, когда стюардесса возвращается и задерживается на мгновение дольше, передав мне напиток.
— Вы, должно быть, очень заняты, — говорит она, улыбаясь.
— Да. Нечестивым покоя нет, как говорится.
Кажется, она понимает намек. Девушка симпатичная. Уверен, найдется немало горячих мужчин, которые по прилете в Нью-Йорк воспользовались бы случаем, пригласили бы ее выпить и перекусить под видом «посмотреть, как пойдет вечер», прекрасно зная, чем все закончится.
«Никаких сюрпризов, никаких скандалов». В ушах звучит деловой голос Фиби. Я много лет был осторожен и осмотрителен. Пока не появилась Эди и не перевернула все вверх дном. Новая — наполовину шутливая — пиар-стратегия Фиби на бумаге выглядит отлично, но прямо сейчас у меня как раз то самое «запутанное переплетение», от которого, по ее словам, мы избавляемся. Возможно, во мне больше от отца, чем я думаю.
Хотя, конечно, — я осушаю стакан одним глотком, вспоминая слова, которые годами крутятся в голове, — все не так просто.
Я прокручиваю это в мыслях, пока мы летим через страну, и фильм на экране идет, не оставляя во мне ни следа.
Отец был пьян — что неудивительно, — на столе стоял наполовину полный стакан солодового виски, когда он позвал меня к себе. Кабинет был завален бумагами, бутылка — под рукой. Фальшивое добродушие, притягивавшее людей, исчезло после смерти матери, случившейся после их развода. Я всегда считал ту ночь моментом, когда в нем что-то сломалось: последняя искра доброты уступила место извращенной потребности развлекаться, наблюдая за чужим дискомфортом.
— Разумеется, — сказал он тогда будничным тоном. — Это была ее вина.
— В чем?
— В том, что ты не настоящий наследник. Не то чтобы мне было не плевать. Но ты же понимаешь, что они скажут, если узнают… — Он коснулся пальцем переносицы и тонко улыбнулся, не глазами. — Оставим это нашим маленьким секретом, договорились?
Это было пятнадцать лет назад.
Слова Фиби снова и снова прокручиваются в голове. «Не переживай, она связана железобетонным соглашением о неразглашении».
Моя рука крепче сжимает стакан. На этот раз в голове нет никаких неподобающих образов Эди — только картина фонда, утопающего в скандале и хаосе. Все, что мы пытались исправить, разнесено в клочья. Черт знает, что она найдет в этих бумагах и дневниках. Ему нравилось намекать, наблюдая, как люди ерзают. А если половина — чепуха, а вторая половина еще хуже? Черт знает, что она обнаружила за последние две недели. Но я не мог развернуться и сказать Тео, что не могу прилететь тушить пожары в Сан-Франциско, потому что у меня свои.
Какова бы ни была правда, этот рубеж мы уже перешли. Молчание Эди куплено и оплачено, а мой долг — удержать это поколение семьи Киннэрд вместе. Возможно, родословные значат меньше, чем благородство обязанностей.
В конце концов, больше некому подняться и взять на себя ответственность. Финн полностью самоустранился, а Джейми — чертова обуза, слишком занятая собственными похождениями. К тому времени, как я вернусь, Эди будет по уши в той самой лжи и чепухе, что оставил после себя мой отец, и я ничего не смогу с этим сделать.
  
18
 
Рори
 
Я забираюсь в ожидающую машину у аэропорта Кеннеди, и уже через несколько минут мы мчимся по мосту в сторону Манхэттена. Нью-Йорк много лет был моим домом, и напряжение спадает с плеч, когда мы скользим по Пятой авеню и останавливаемся у Киннэрд-хауса. Я расплачиваюсь с водителем и иду в бар.
— Ну надо же, кого я вижу.
Джош ухмыляется мне из-за стойки, берет стакан и наливает щедрые два пальца солодового, после чего наклоняется и по-мужски обнимает меня. Мы знакомы много лет — встретились однажды, когда я еще учился и играл в баскетбол, и с тех пор дружим. Он художник, владеет этим неприметным подпольным баром в подвале нашего здания, а днем пишет картины в своей студии в Куинсе.
— Как дела? — Я устраиваюсь на высоком табурете и наблюдаю, как он вставляет пробку в бутылку, задумывается и добавляет еще немного в мой стакан.
— За эту неделю продал три картины, так что, возможно, тебе скоро понадобится новый управляющий баром.
— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия. — Я ухмыляюсь и поднимаю за него стакан. Он упрямый черт. Я не раз пытался предложить ему покровительство, подсунуть часть денег с поместья, но он упирается, решив пробиваться на своих условиях. Я уважаю его за это.
— И сколько ты в этот раз торчишь в Нью-Йорке?
Я пожимаю плечами.
— Десять дней встреч, а потом я убираюсь отсюда.
Я достаю телефон и быстро пролистываю экран, проверяя сообщения. Тео, похоже, вошел во вкус — целая вереница писем с вложениями, и все это может подождать до утра. Я кладу телефон на стойку и оглядываюсь. Для вторника здесь многолюдно: почти все столики заняты, приглушенный свет и темно-синие стены делают посетителей неразличимыми, именно так, как мы и хотели. Мне нужно было место, где можно спрятаться, безопасная гавань. До сих пор мне удавалось оставаться в тени, но после смерти отца, подозреваю, пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-нибудь сложит два и два, как бы осторожно я не передвигался. Это еще одна вещь, изменившаяся навсегда. Если Джош уйдет, исчезнет последняя ниточка, связывающая меня с прошлым, и это место станет еще одним кусочком мозаики под названием «поместье Киннэрд».
Джош поднимает бутылку и вопросительно приподнимает бровь.
— О чем задумался?
Я протягиваю ему стакан.
— Все меняется, да?
— И это не обязательно плохо. — Он смотрит на меня пристально, чуть склонив голову. — Ты в порядке, дружище?
Я коротко киваю.
— Слишком много работы и совсем нет пауз.
— Тебе нужно сорваться с цепи, снять эту рубашку с галстуком и пойти развеяться. Я сегодня пораньше закрываюсь — хочешь, заглянем в деревню? Перекусим, посмотрим, не найдется ли чего-нибудь, что отвлечет тебя…
Он многозначительно играет бровями. Мы оба понимаем, о чем речь. Наши мужские вылазки не раз становились легендой. Нью-Йорк — единственное место, где я мог быть просто Рори, а не Рори, будущим герцогом, скованным сотнями лет истории и обязательств.
  
Я качаю головой.
— Не в этот раз.
— Может, позже? — Он встряхивает льняную салфетку и принимается протирать бокалы.
— Возможно, да.
Я допиваю и поднимаюсь, собираясь спать. Я знаю, что в ближайшее время у меня нет ни малейшего желания на те отвлекающие маневры, о которых он думает. Это не то, что можно выбить из себя сексом, потому что, несмотря на то что каждая клетка сопротивляется, женщина, о которой я не могу перестать думать, находится за шесть тысяч миль отсюда.