Воевода (СИ)

Однако, и положение дел было, мягко сказать, неоднозначным. Необходимо решить вопросов столько, что как бы не пришлось ещё и завтра заседать.
— Воевода, может и поснедаем? — спросил один из бродников.
Тот, что узнал Коловрата и выразил свою лояльность через боярина и мне. Словоохотливый малый, да и без понятия, когда можно говорить, а когда нужно и потерпеть, промолчать.
  
— Как закончим, да клятвы приму, так и поснедаем. Зря ли свинью в обед зарезали, да бабы хлебных лепешек напекли? — сказал я.
Атаман строго посмотрел на нетерпеливого ратника. Да, теперь этот. Я — не атаман Бродников. Вот так.
Нет, если бы я захотел им стать, то непременно смог бы убедить толпу, покричать ещё что-нибудь пафосное, завлечь людей словами и своими яркими поступками. И всё бы сработало, и я стал бы атаманом. Более того, я к этому вёл. Однако мозг успел вовремя включиться, и я дал заднюю.
Почему? А просто понимал, что кроме того, что я чужой для этих людей (а что бы ни говорили, но субэтнос бродников уже сложился), так ещё и буду призывать к слишком активным действиям. И для того, чтобы контролировать все процессы, мне нужно будет оставаться здесь.
Вот только я активно готовил островное поселение к обороне. Собирался ещё больше активизироваться на этом направлении, чтобы уж если удивлять врага, так по полной.
— Признаёшь ли ты мою власть над собой? — спрашивал я у Браномира. — Готов ли ты в том поклясться Господом Богом Иисусом Христом и крест на том целовать, и воззвать и к богам старым, к памяти предков своих, к чести и достоинству человека реки?
Клятву, которую мне должен был дать Браномир, я постарался сформулировать так, чтобы не упустить никого из тех, кто явно поспособствует страху перед нарушением клятвы.
— Клянусь я в том! — сказал Браномир.
Сразу после того, как они склонили головы над телом убитого мной бывшего атамана, как склонили головы и оставшиеся его дружинники, я тут же подошёл к Евпатию Коловрату. Были мысли, что именно у него лучше всего получится стать атаманом людей реки.
Лояльности боярина я уже поверил. Да и не нужно сомневаться в том, что он перестанет бороться с ордынцами. Однако отчего-то Коловрат категорически отказался.
— Вольным хочу быть, а не сковывать себя цепями заботы о людях, — сказал он мне тогда.
Вот такими же кристально честными должны быть все эти люди, которых наделяют властью.
— Просить буду тебя, чтобы пустил меня воевать против ордынцев, — ковал он железо, пока мой внутренний металл, мой характер был податлив.
Но нет, в отношении Коловрата с моей стороны не было слабины. Я и сам задумывался над тем, что если у него хорошо получалось заниматься партизанской деятельностью, то почему бы эту деятельность и не развивать вновь. Не удивлюсь, что именно своими наводящими вопросами и даже допросами, я всколыхнул чувства Коловрата.
А, скорее всего, Евпатий бежит словно бы от самого себя. Не может он свыкнуться с относительно спокойной жизнью, с возможностью заиметь новую семью, дом. Как будто начинает себя винить, что живет, а за последний почти что месяц не убил ни одного ордынца. Вот… пусть… Но сперва я хотел бы убедиться в более вдумчивым со стороны боярина подходе к сопротивлению, чем это было у Евпатия раньше. Мне рассказывали, он даже казнить мог за неповиновение!
Пока в моём распоряжении не было более-менее устойчивого военного отряда, нельзя было отправлять от себя ни одного ратника. Теперь пусть возьмёт некоторых своих, да ещё и бродников, и отрядом в шесть-семь десятков может нападать на любые обозы монголов, даже подходить к основным войскам ордынцев в местах, где они ведут активные боевые действия.
В этом Коловрату опыта не занимать. Хотя я намерен был с ним ещё раз, может быть, и не один, переговорить обо всём том, как можно и нужно действовать по отношению к ордынцам. А то ещё вновь удумает стать в чистом поле и грудью принять на себя удар.
Нет. Только партизанские действия и, причём, высокомобильные. Только на конях и по принципу: «пришёл, ударил, убежал». Возможно, единственное — это где-нибудь относительно недалеко иметь схрон, куда складывать трофеи.
Но большую часть полусотни Коловрата я всё-таки буду оставлять у себя. Чтобы довести до приемлемого уровень военного мастерства хотя бы большей половины бродников, нам необходимо интенсивно и с инструкторами работать каждый день, не покладая рук. Еще и теорию учить, тренировать выносливость и силу. Много работы, всю проделать и не успеем, но это же не значит, что не нужно стараться.
— Клянусь быть верным, бить супостата, честь свою человека речного беречь, оставаться защитником людей земли русской, — совершал клятву очередной старшина бродников.
Это была обязательно, заранее согласованная процедура, которая заканчивала наше совещание. Все должны были поклясться.
Насчёт того, что бродники собираются защищать людей земли русской, было немало споров. Речники не считали себя обязанными участвовать в каких бы то ни было противостояниях, возглавляемых князьями. Не для того они пришли на реку, чтобы подчиняться власти княжеской. А «Земля Русская» для них — прежде всего владетели этой земли — князья. Но не иные люди.
Так что пришлось долго убеждать, что князья-князьями, хотя и среди них есть люди разные, как и в любом обществе, но простых людей нужно освобождать и приводить. Может, даже не на эту реку, а выводить людей к Дунаю.
— Так какие же они тогда будут русские люди, если станут речными, бродными? — после долгого и исключительно красноречивого моего монолога пожал плечами Браномир.
Действительно, я не учёл того, что «русский человек» для бродников является русским лишь до тех пор, пока он не на реке и не пристал к речным и вольным. Ну, а если уже это случилось, то какой же он тогда русич?
Между тем, у бродников было понятие, что все те, кто словом владеет, то есть русским языком, — все они так или иначе союзники. Разве что кроме княжеской власти, которую они не признавали.
Сложно всё переплетено, и в этом нужно жить, чтобы понимать тонкости менталитета людей. Это я прибыл из будущего, и у меня имеется такое понятие, что русский человек живёт и в Рязани, и в Новгороде, и в Петербурге. А здесь — нет.
В Рязани живут рязанские люди, в Новгороде вообще живут какие-то чужаки, только по недоразумению владеющие русским языком. Слишком политическая система и менталитет Новгорода разнился с другими городами. Казалось бы, что в Новгороде демократия, тут, на реке, она присутствует. Но именно новгородцев отчего-то не привечают. И далеко же до новгородцев, и все равно их не любят.
Между тем, все одиннадцать общинников принесли мне клятву. Все — это те, которые согласились это сделать, а было ещё три общины, которые наотрез отказались вообще в чём-либо участвовать и объявили о том, что они будут заключать свой ряд и становиться нижними бродниками.
Я не стал устраивать акций по принуждению, арестовывать или даже вызывать на Круг тех людей, кто отказывался идти за мной. У каждого свой выбор, и я уверен, что большинство из них, даже если старшины принимают решение остаться без поддержки центральной власти речных людей, могут перейти к нам в общину.
Однако если мы будем действовать активно, а всё к этому идёт, то поток людей, направленных в нашу сторону, увеличиться чуть ли не в геометрической прогрессии. Нужно только подумать, чтобы среди пришлых были не только женщины и дети, но ещё и мужчины, которые могут держать оружие в руках или хотя бы мастерски владеют топором, чтобы строить.
  
— Итак, други мои. Вы уже услышали то, что я предлагаю. Выстоим ли мы против отряда ордынцев? Я в том уверен, что да. Но уверен я ещё и в другом: нам нужно строить оборону так, кабы иметь всегда возможность уйти. Значит, биться будем в лесу и на реке, — резюмировал я всё сказанное.
Из-за того, что произошло тут, в Бродах, у меня появились некоторые сомнения о роли бродников в истории другой реальности. А ведь большинство этих людей не приняли ордынцев. Тот же Браномир выступал за сопротивление, партизанить уговаривал других.