Идеальный парень напрокат

Сердце колотилось как сумасшедшее, готовое выскочить из груди. Каждая клеточка тела была напряжена, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. Я чувствовала, как пот выступает на лбу, несмотря на прохладу в помещении. Время, казалось, замедлило свой бег, превратившись в тягучую патоку.
– Доброе утро, Булчанская! – Его голос, как всегда, звучал слишком бодро и нагло. Он встал напротив, небрежно опершись локтями о стойку. Эти тёплые карие глаза, слишком проницательные, скользнули по моему лицу, словно пытаясь прочитать все мои мысли.
  
Я не подняла глаз, сосредоточившись на том, чтобы идеально выровнять каждую стопку салфеток. Мои пальцы дрожали, но я старалась, чтобы это не было заметно.
– Савелий, – произнесла я ровным, как доска для раскатки теста, голосом. – Что тебе нужно? Если хочешь вновь предложить мне свой кофе…
Он усмехнулся. Этот звук всегда действовал мне на нервы, а сейчас заставил сжаться изнутри, словно пружина.
– Кофе выпьем с тобой потом, – протянул он, наслаждаясь моей реакцией. – Сначала дело. Репетиция продолжается, солнышко. Нельзя останавливаться на полпути, особенно после такого… яркого финала вчера.
Наконец я подняла на него глаза. Мой взгляд должен был быть ледяным, пронзительным, убийственным. Но, судя по тому, как уголки его губ задрожали от сдерживаемого смеха, вышло скорее испуганно-яростным, как у кошки, загнанной в угол. Внутри всё кипело от гнева и унижения, но я старалась не показывать своих истинных чувств.
– Не называй меня так, – процедила я сквозь зубы, сжимая кулаки под стойкой. – И уходи. У нас нет никаких дел.
Но он лишь улыбнулся ещё шире, словно наслаждаясь моим раздражением. Этот человек умел выводить меня из себя одним своим присутствием.
– Какая ещё репетиция? – прошипела я, понизив голос до шёпота, чтобы Петя ничего не услышал. Каждая клеточка моего тела наполнилась раздражением. – Спектакль окончен! Катя поверила, мама счастлива, миссия выполнена! Отстань от меня!
Он лишь покачал головой, делая вид, что с интересом разглядывает мои пирожные в витрине. Его спокойствие бесило меня ещё больше.
– Ох, Лиза, Лиза… – протянул он с лёгкой усмешкой. – Ты наивна, как безе без сахара. Свадьба – это главное испытание. Там будут все: тётя Галя с её вечными историями про барсуков, мама с вилкой наготове для допроса, куча родни с острыми, как бритва, глазами. Нам нужна безупречная игра.
Он повернулся ко мне, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то, чего я раньше не замечала – не насмешка, а… напряжение? Это сбило меня с толку.
– Мы должны выглядеть естественно, – продолжил он, понизив голос. – Как настоящая пара. Которая… ну, знаешь… целуется без предварительного объявления по громкой связи.
Слово «целуется» ударило меня словно током. Щеки вспыхнули, и я почувствовала, как жар разливается по всему лицу. Сердце забилось чаще, а ладони мгновенно вспотели. Как он смеет говорить об этом так спокойно, словно речь идёт о заказе пирожных на свадьбу?
Я сжала кулаки, пытаясь взять себя в руки. Этот человек слишком много себе позволяет. Слишком.
– Мы не будем целоваться! – выпалила я, не сумев сдержать эмоции. Мой голос прозвучал слишком громко, и Петя на мгновение оторвался от витрины, бросив на нас удивлённый взгляд. Я нервно сглотнула, чувствуя, как краска заливает лицо.
– Я имею в виду… на свадьбе. Только если это абсолютно необходимо. И то… театрально. Как вчера, – добавила я, стараясь придать своему голосу больше уверенности.
Савелий торжествующе поднял палец.
– Вот видишь! Значит, репетировать всё же надо. Чтобы это «театрально» не выглядело как попытка откусить друг другу нос. Или не вызвало приступа смеха у твоей сестры. Хотя… – он прищурился, – после вчерашнего, я думаю, у нас неплохо получилось. Незапланированные спецэффекты, конечно, были…
– Савелий! – я едва сдерживалась, чтобы не взорваться. Он снова об этом! О том моменте, когда мои колени предательски подкосились, когда я на долю секунды забыла, что всё это – лишь постановка. Когда моё сердце забилось так, словно готово было выскочить из груди.
– Я не буду с тобой… репетировать поцелуи! Это абсурд! – почти крикнула я, чувствуя, как внутри всё кипит от возмущения и смущения одновременно.
– Кто сказал что-то про поцелуи? – он развёл руками с этой своей невыносимой наигранной невинностью. – Я говорил о естественности. О том, чтобы не шарахаться друг от друга, как от чумы, когда мама попросит нас вместе почистить картошку для оливье. Или чтобы твоя рука не дрожала, как осиновый лист, когда я возьму её в свою. Простые вещи. Базовые.
Его логика была безупречна, и от этого становилось только хуже. Я чувствовала себя загнанной в ловушку собственной авантюры, словно попала в паутину, из которой нет выхода. Каждая его фраза, каждое слово словно пронзало меня насквозь, заставляя сердце биться чаще.
– Я… мне нужно в подсобку, – пробормотала я, отступая от стойки. – За ингредиентами. Очень срочно.
– В подсобку? – он приподнял бровь, и в его глазах заплясали озорные огоньки. – В тот самый эпицентр… незабываемых впечатлений?
Не дожидаясь ответа, я резко развернулась и почти побежала прочь. Его тихий смех следовал за мной, словно назойливое эхо, проникая в самые потаённые уголки сознания. В подсобке я прислонилась к закрытой двери, закрыв глаза и пытаясь унять бешеный стук сердца.
Идиотка. Полная идиотка. Зачем я только открыла ему дверь вчера? Зачем позволила этому нахальному типу проникнуть в мою жизнь, перевернуть всё с ног на голову? Теперь я не могла думать ни о чём другом, кроме как о его словах, о его взгляде, о том коротком, но таком пронзительном поцелуе.
Я прижала ладони к пылающим щекам, пытаясь собрать мысли в кучу. Но они разбегались, словно испуганные бабочки, оставляя после себя лишь смятение и растерянность. Как я могла оказаться в такой ситуации? Как позволила себе стать пешкой в этой странной игре, правила которой известны только ему?
Мне нужно было срочно отвлечься от мыслей о Савелии и его нелепых репетициях. Решив наконец разобраться с завалами на верхней полке, я забралась на шаткий табурет. Там, в пыльном царстве забытых вещей, громоздились старые формы для выпечки, пожелтевшие пачки пергамента и всякий хлам, который я годами откладывала «на потом».
С каким-то отчаянным рвением, словно пытаясь выплеснуть накопившуюся злость, я начала сбрасывать всё вниз. Пыль столбом поднялась в воздух, заставляя меня беспрестанно чихать. Я ругалась про себя, швыряя коробки на пол, и мысленно представляла, как даю отпор Савелию: «Вот тебе репетиция! Вот тебе естественность! Вот тебе все твои советы!»
И вдруг мои пальцы нащупали что-то твёрдое и плоское в самом дальнем углу. Старая деревянная рамка, покрытая толстым слоем пыли и паутины. Я спустилась с табурета, дрожащими руками вытерла стекло рукавом фартука…
И замерла, не в силах пошевелиться.
На пожелтевшей от времени фотографии сиял молодой папа. Он стоял у той самой плиты, за которой я сейчас работаю, только тогда кафе выглядело новее, светлее, словно пропитанное надеждой и мечтами. В руках он держал поднос с каким-то невероятным десертом – многослойным, воздушным, украшенным хрупкими карамельными нитями. Его улыбка была такой широкой, а глаза светились таким неподдельным счастьем и гордостью!
Под фотографией, приклеенный пожелтевшим скотчем, лежал листок в клеточку с папиным размашистым почерком. «„Облако Ангары“. Фисташка, маракуйя, шанель ванили. Мечтаю подать на открытие летней веранды», – гласила надпись. И дата – всего за год до его ухода.
  
Слеза скатилась по моей щеке, размывая пыльный след на щеке. Этот рецепт… эта мечта… они всё ещё здесь, ждут своего часа. И теперь я поняла, что должна не просто сохранить папино дело, а воплотить его мечту в реальность.
Сердце сжалось так сильно, что я едва не задохнулась от боли. «Облако Ангары»… Сколько раз я слышала об этом десерте! Папа так мечтал его усовершенствовать, сделать настоящей визитной карточкой нашего кафе. Но жизнь распорядилась иначе: то не хватало денег на экзотические ингредиенты, то подводило оборудование, а потом… потом пришла болезнь. И мечта так и осталась мечтой – запиской на пыльном фото в тёмной подсобке.