Экспансия (СИ)

Частенько так со мной, когда в сложные и напряженные моменты приходят в голову глупые образы и мысли.
— Приветствую тебя, хан Елтук, — сказал я, кланяясь.
Признаться, я репетировал поклон, искал ту грань, чтобы и не оскорбить правителя и одновременно показать свою независимость и гордость. Видимо, мои расчеты оказались неверными, так как хан поменялся в лице и стал строить еще более суровые рожицы. Для кого-то суровые, а меня, так и повеселить может такая мимика. Так и хочется спросить: как там, скоро туалет освободится, или хан продолжит тужиться?
— Как посмел ты явиться на земли моих кочевий? Ты, тот, кто решил отдать свою жизнь в бессмысленной борьбе с моим народом! — начал вещать хан, а переводчик быстро и почти синхронно переводить. — Еще не дошло до вас мое решение, что представителям братства нет хода на мои земли?
А день перестает быть томным. И кто это наплел хану про Братство? Да так, что Елтук даже знает миссию организации? Не те ли встреченные нами по пути воины-русичи, с которыми мы чуть было не подрались? Наверняка они. Не хотелось бы верить в то, что у половцев такая сильная разведка, что смогла узнать и просчитать цели и задачи, которые ставятся перед Братством. На поверхности, так половцам не так чтобы и сильно нужно волноваться. Это черемисам, мордве, тем, да. Тут уже очевидно, что Братство будет наседать на них и территориально это оправдывается, так как Ростовско-Суздальское княжество расположено на границе чухонских народов. А Братство там и осело.
— Я пришел с миром и по твоему письму, хан. Про запреты не знал, но на будущее учту, — сказал я и протянул пергамент Елтуку.
Переводчик, все тот же русич, взял грамоту, помял ее в руках, понюхал, будто анализировал на наличие ядов, и передал хану.
Бросив лишь короткий брезгливый взгляд на пергамент, Елтук отложил грамоту и что-то сказал своему переводчику, тот отошел в сторону и уже от себя, надменно строгим видом стал приказывать одному из стражников.
— Я чту традиции выкупа заложников и слово свое всегда держу, в отличии от русичей, которые и на кресте могут поклясться, но предадут клятву свою, не страшась ни своего распятого Бога, ни других богов, — говорил хан.
Я не стал вступать в полемику. С такими вот власть имущими типами можно разговаривать только в одном случае, когда горит их стойбище, а их воины уже удобряют землю.
— Ты прибыл за женщиной? И тебя не удивляет, что я веду с тобой разговор, хотя это ниже моего положения? — спрашивал хан.
— Удивляет, хан, что такой занятой и великий человек, как ты… — начал было я говорить, стараясь, на восточный манер приправить слова лестью, но хан только пренебрежительно махнул рукой.
— Ты говоришь фальшиво. Ты не думаешь так, не считаешь меня великим человеком. Не старайся христианин угодить мне. При мне есть люди, которые годами оттачивали правильность своих речей и могут сильно больше, чем ты, величественного сказать обо мне. Когда мне нужно, я позову их. Ты же… Враг моего народа! — сперва я и не понял, чего это такого выкрикивает хан, что даже приподнялся на стуле.
А после толмач перевел и я осознал… Писец подкрался незаметно. Или хан — пустослов, или меня отсюда не выпустят.
— Я пришел лишь выкупить женщину, — сказал я.
— Пришел за одним человеком, но плати за двоих, — сказал хан и рассмеялся. — Она не праздна, брюхатая.
— Сколько? — сжав зубы, сдерживаясь, спросил я.
— Баба твоя за четыре сотни гривен, да чтобы серебряных, полновесных, а не кунами, ну а тот, кого она в себе носит… еще четыре сотни, — сказал хан.
Да какой он хан? Хапуга! Торгаш! Фармазон! Разве может правитель быть внешне, прилюдно, столько мелочным? Нет, для меня восемьсот гривен — это о-го-го сколько много. Но они есть, это главное. Вот только, все равно цены тут у вас… Хотя и не отойдешь же, чтобы походить по базару, прицениться. Тут товар штучный, эксклюзивный.
— Я согласен, — сказал я после продолжительной паузы.
Хан сделал непонятный мне жест рукой и в шатер вошла Ирина-Рахиль. Женщина выглядела потрясающе. Нет, речь тут не об сексуальной красоте, а о той, глубокой, которая может быть только у матери, или у очень близкой женщины, с которой не обязательно спать. Это красота Мадонны. Неужели все беременные женщины начинают распространять вокруг себя такой круг силы, красоты?
  
— С ним поедешь? — спросил хан.
А тут еще и выбор есть к пленницы? И, кстати, случилась какая-то ломка шаблонов и клише. Рахиль не выглядела голодной, что мерзнет, женщина была ухожена, с уложенными в красивую прическу лоснящимися темными волосами. Платье, что было на женщине, не казалось бедным, пусть это и была одежда с некоторым восточным флером с шароварами и юбками, но все это казалось красочным, даже нарядным. А в этом времени цветовая гамма на одежде — это признак достатка.
— Хан, позволено ли мне будет общаться с этим человеком? — покорно, потупив взгляд, сказала Рахиль.
Вот хоть убей, но не могу себе представить, чтобы такой покорной стала, вдруг, Улита. Или, к примеру, великая княжна Евдокия Изяславовна. Стоп! Я уже и ту девчонку великокняжескую перечисляю на ряду с иными окружающими меня женщинами? Не сильно ли меня растащило? Хотя… Почему и не помечтать, если, как чует мое сердце, меня из Шарукани добровольно не отпустят.
Хан дал добро на общение со мной и первое, что спросила Рахиль это об отце. Я кратко рассказал, что это он меня и послал. Причем дважды этот факт повторил, чтобы дошло и до хана, что не шпионить я сюда прибыл, или еще зачем, а только чтобы вызволить дочь любящего отца.
— Серебро! — потребовал хан.
— Позволь отправить своих людей за ним! Или ты хан, отправь своих слуг, мои люди покажут, где серебро и где дары для тебя, — сказал я, уже осознав, что мне не уйти.
Количество воинов в шатре увеличилось, и поведение их было агрессивным. Меня буравили взглядом, челюсти некоторых степняков сжимались во злобе. Махни хан лишь рукой в мое направление и все, эти церберы вцепятся в меня. Попробовал на всякий случай осмотреться в поиске оружия, или же того, что можно применить для своей обороны, но ничего не нашел. Ну не подушками же с коврами мне отбиваться от вооруженных воинов! А кулаками тут не справлюсь.
— Отправляй своих людей! — повелел мне хан.
Я вышел из шатра, не преминув теперь правильно согнуться и выставить задницу хану. Признаться, я не нарочно, так вышло, но жалеть о содеянном не буду, даже если хан и за это захочет меня наказать.
— Несите дары хану и восемьсот гривен. По третьему пути, — сказал я.
Лицо моего сопровождающего побагровело. Лука, а я взял именно этого пожилого воина, который уже бывал на стойбищах половцев, покачал головой.
— Не гоже, тысяцкий, — сказал он.
— Приказ выполняй! — прикрикнул я.
Третий вариант — это отход. Быстрый и на такое расстояние, чтобы быть подальше от Шарукани. Желательно найти лес и там затаиться, ждать пять дней ответа, ну или моего появления. По сути, сейчас я приказывал своим воинам без боя оставить меня, своего командира, и уходить. Но приказы должны исполняться, на этом держится любая армия.
Почему так, а не стал прорываться боем? А потому что тут не на кого надеяться. Нет княжьей дружины, нет сотен Геркула, который где-то рядом маячит. Нашей сотней, что сейчас прибыла в город кочевников, не выстоять против половцев. Тут только на вскидку тысячи четыре воинов-кипчаков. Положить всех своих не имея возможности вырваться? Даже если и получится прорваться, то не уйти в степи от кочевников, которые отправятся в погоню. Так что так… Есть надежда у меня на вызволение, может и сработает.
— Хан, дозволь и ему отправится со мной. Если серебра мало, то мы пришлем еще, но не губи Владислава! — неожиданно за меня вступилась Рахиль.
— Нет, теперь он мой пленник. Ты знаешь, что с пленниками мы милостивы. Ты не в чем не нуждалась и он не будет. Но за него я хочу тысячу гривен, — хан посмотрел на меня. — Может у тебя, воин, есть тысяча гривен заплатить за себя?