Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

Я осеклась. Нет. Разревусь. Не время сейчас иронизировать о девичьей чести.
— Гусар с предложением руки и сердца или купец с долговыми расписками — вот все, что мне угрожает сейчас. И с тем и с другим я как-нибудь справлюсь.
— Я настаиваю.
— Управляющий знает, где я. Со мной Полкан.
Полкан, сидящий поодаль, гавкнул.
— Пса могут пристрелить.
— Пса могут пристрелить, лошадь может сломать ногу, я могу оступиться на лестнице и свернуть шею или, как Савелий, разбить голову на собственной пасеке, — огрызнулась я, теряя терпение. Подвела лошадь к пню, служившему приступкой, взгромоздилась в седло, делая вид, будто не замечаю попытки Стрельцова подставить мне руки. — И если вы закончили свои поучения, всего доброго.
  
Я пустила лошадь рысью, но не прошло и получаса, как за спиной послышался галоп. Я обернулась. Метрах в трехстах от меня по дороге двигался серый конь с всадником, которого я узнала сразу же.
Да чтоб его! Я подавила желание дать лошади шенкелей. Все равно он легко догонит мою старушку. Охота таскаться следом — пусть таскается. Лишь бы близко не подходил.
Он и таскался от ловушки к ловушке. Сегодня, как на грех, все оставались пустыми.
Не подошел.
Что расстроило меня еще сильнее.
Я надеялась, что, наездившись и уходившись за день, усну. Но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, то скидывая покрывало, оттого что жарко, то укутываясь в него, потому что холодно. Подходила к окну, чтобы раскрыть его, и через пять минут — чтобы закрыть.
Когда я в очередной раз сражалась с оконной рамой, внизу стукнула дверь. Шаги на крыльце я узнала — и сердце сжалось. Да что это за издевательство, я его по шагам узнаю, хотя надо бы выкинуть из головы.
— Что, пес, не спится? — сказал Стрельцов.
Полкан заскулил.
Мне не надо было смотреть, чтобы представить, как мой пес — предатель! — кладет голову ему на колени и позволяет трепать за ушами.
— И мне не спится.
Снова короткий скулеж.
— Все-таки я свалял редкостного дурака.
«Гав», — ответил Полкан.
— Что, говоришь, не в первый раз?
«Гав!»
Повисла тишина. Открылась и закрылась дверь. Я вздохнула и направилась к постели.
За стеной раздались решительные шаги. Я метнулась к двери, чтобы заложить ручку хотя бы кочергой, но было поздно. Стрельцов шагнул в спальню, притворил за собой дверь.
— Глафира Андреевна, я должен…
— Кирилл Аркадьевич, если вы еще раз попытаетесь извиниться за то, что произошло ночью… утром… неважно. В общем, еще одно слово, и дворянскому совету придется срочно выбирать нового исправника. Потому что прежний не сможет исполнять свои обязанности по причине телесных повреждений, несовместимых с жизнью!
— Я не намерен извиняться. — Он резко выдохнул, будто собираясь сигать в прорубь. — Глафира Андреевна, будьте моей женой.
  
2
 
— Вы с ума сошли, — вырвалось у меня.
Наверное, надо было радоваться. Да любая нормальная женщина на моем месте обрадовалась бы.
Значит, я ненормальная.
— Да, — ответил он так спокойно, будто соглашался, что за окном ночь. — Я — исправник, который влюблен в подозреваемую в убийстве. Я — дворянин, который соблазнил барышню. Я мужчина, который оскорбил любимую женщину, но вместо того, чтобы на коленях умолять о прощении, просит ее стать своей навсегда. Это безумие. Но это честное безумие.
Я сглотнула вставший в горле ком.
— И что будет, когда разум вернется к вам? — Голос все же подвел, пришлось шептать.
Он не ответил. Только смотрел. Смотрел так, будто в моей власти было убить его одним словом.
И все же мне придется произнести это слово.
— Страсть проходит. Вы знаете это куда лучше меня — вы старше, и вы мужчина.
Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.
— И когда она пройдет — вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…
— Глаша, — перебил он меня. — Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.
Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.
— Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. — Слова царапали горло, сухие и колючие. — Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты — живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила — вот то, что по-настоящему важно.
— Не только, — сказал он.
Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.
Словно это могло что-то изменить.
— Я — ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. — Я криво улыбнулась. — Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.
И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак — это не только любовь. Это дети и деньги.
При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее — хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.
Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.
— Я слишком тебя… — Я сглотнула. — … уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.
В голове снова промелькнула картинка — я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу „разврат!“», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.
— Ад? — переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. — Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.
— Прости. — Слово вырвалось само, хотя мне не за что было извиняться.
— За правду не извиняются. — Он помолчал. — Долг. Правила. Уважение. Такие важные и правильные слова. Но в них нет места любви.
Я открыла рот, но он перебил меня.
— Я тебя выслушал. Теперь послушай и ты меня. — Он покачал головой. — Это неправильно. Ты — женщина, живешь чувствами, я мужчина, который должен руководствоваться голосом разума, а сейчас получается наоборот. Но с тобой все неправильно. И все же — если быть вместе с тобой, или тебе со мной, глядеть друг на друга трезво — это ад, то что сейчас? Что мы сейчас делаем друг с другом?
Я всхлипнула.
— Поэтому нам…
Он шагнул ко мне, взяв мои ледяные ладони в свои руки — горячие и сильные, несмотря ни на что. Вот только голос у него тоже срывался.
— Я не Варенька, которая считает, будто чувства главнее всего и любовь побеждает любые преграды. Будет сложно. Очень. Ты права, я — человек правил. Но ты — единственное исключение. Что, если я скажу, что влюбился в твою неправильность? В твою смелость быть не такой, как все? Что я не хочу идеальную жену?
— Что это безумие, — прошептала я.
Он улыбнулся.
— Я не боюсь ада, Глаша. Если он и научил меня чему — смерть приходит, когда ты сдаешься. Не когда кончаются силы, а когда заканчивается воля. Знать, что потерял тебя навсегда просто потому, что ты решила, будто знаешь меня лучше, чем я сам знаю себя… — Он склонился к моим рукам. Надо было отдернуть их, но пальцы дрожали и мышцы не слушались. Он коснулся моих пальцев губами. — Это куда хуже, чем ад.
Он на миг ткнулся лбом в мои руки, а когда выпрямился, передо мной снова был исправник. Спокойный и уверенный.
  
— Я уеду утром. Должен уехать: дела. Но когда это расследование закончится, мы закончим и этот разговор. Доброй ночи, Глаша.
Я не смогла выдавить ни слова. Только смотрела, как тихо закрывается за ним дверь. Пока не осела прямо на пол, когда ноги перестали меня держать.