Я буду держать тебя (СИ)

Саша повёл головой. 
— Я хочу предупредить тебя, – начал он. 
— Да вы… 
— Дослушай меня, Ида, пожалуйста. Это важно. Ида, ты просто не знаешь с кем связываешься, милая, пожалуйста, – он сильнее сжал её руку. — Я же по-дружески переживаю, Ида! Сорокин псих, понимаешь? Он вообще на всю голову ударенный – неуправляемый и бешеный! У него проблемы с гневом, контролем! Ида… 
  
Она хотела вывернуться, но не получилось, потому что Гусарёв взял её и за вторую руку. 
— Он, когда ему десять было, пацана лет пятнадцати на льду чуть клюшкой не забил! И он не изменился. Ида, такие не меняются. Держись от него подальше! 
И она точно знала, что Саша говорит правду. 
Да, Сорокин, вообще не в себе. Совершенно. Тьма, как есть. Необузданные поток, сметающий на своём пути всё живое и не оставляющий ничего после себя – она сама превратится в ничто. 
После него. 
Почему эта мысль сейчас вывернула на максимум всё, что между ними происходило и ударило контрастом, потому что после Паши, после того, что его больше не было в её жизни – ничего не поменялось. А она думала… а вот теперь точно знала, что… 
— Саш, отвали от меня, будь добр? – вывернулась из его хватки, слетела, не глядя, с рядов сектора. 
Главное не смотреть на Дениса – почему была уверена, что он поймёт, что он почувствует, если она посмотрит?.. и тогда – Ида точно знала, что случится что-то невыносимо страшное, а главное, что внутри неё разошлась какая-то немыслимая болезненная, но невыносимо яркая, волна желания призвать этот апокалипсис. 
Ида влетела в раздевалку, стащила с себя одежду и встала под ледяной душ. Она не чувствовала холода, она даже не поняла, что замёрзла, что её трясёт – осознала, когда услышала Лену, позвавшую её. 
— Ида, ты здесь? Там тебе дозвониться не могут, – возвестила другая тренер. 
Аделаида смогла обозначить себя, дождалась, когда Лена уйдёт, и отшатнулась из-под ледяного душа, после которого, прислонившись к плитке, даже не почувствовала холода от неё. 
Безумие. Это просто безумие. Да? 
Дрожащими руками она посмотрела в телефон – звонили из пансионата. И это было не менее тяжело, чем почему-то подумалось, что ищут её сообщить, что Сорокин забил клюшкой Гусарёва. 
Какое-то время Ида просто пыталась найти своё дыхание. Она переоделась в спортивный костюм, согрелась. Перезвонила в пансионат и её попросили приехать, хотя и обозначили, что ничего страшного не случилось. 
И уже на выходе на неё налетел Павел. 
Первая мысль – он тоже знает про Дениса? Или даже не так. Он знает, что она утонула в порочной связи, от которой стала бесноватой и повёрнутой на сексе. 
Но нет – всего лишь очередные: “давай поговорим” и “нас пригласили Саша и Лиля, надо поехать” – Ила психанула, послала Пашу куда подальше, радуясь, что пришло сообщение об ожидающем такси. Очень невнятно муж предложил подвести и поговорить в дороге. Она не среагировала. 
— Я просто готова сменить место своего пребывания, – возмутилась Маргарита Петровна, когда увидела Аделаиду. — Что за безобразие? Чувствую себя школьницей, у которой родителей вызывают к директору! 
Громогласно возмущалась она, с нескрываемой обидой глядя в коридор, будто знала, что её прекрасно слышат и главврач и старшая медсестра, которые только что говорили с Аделаидой по поводу поведения тётушки. 
— А ты не веди себя, как девчонка, которой тринадцать, и всё будет хорошо, – улыбнулась Ида, закрывая дверь. 
— Нет, ты открой, открой, пусть слышат! – никак не унималась старушка. 
— Марго, так нельзя, – покачала головой племянница, садясь рядом. — Правда же… 
— Чего это? 
— Потому что… 
Ида потерялась – как объяснить семидесяти восьми летней, весьма моложавой старушке, что всякие амуры в таких местах излишни? 
Но и каковы, а? 
Она не смогла не рассмеяться, да и сами работники, впрочем, судя по всему, шалили их подопечные очень часто, они были привычны к этому, но вот Аделаида и подумать не могла, что отставного генерала увезут в больницу после того, как в его постели окажется Марго. 
— Он же чуть не умер! – попыталась возмутиться Ида. 
— Но не умер, и вообще не собирался, это они просто решили, что надо перестраховаться. Очень зря – все живы и счастливы! – прокричала последние слова Марго в сторону двери. 
Племянница устало вздохнула, но продолжала посмеиваться. 
— Ты выглядишь иначе, – внезапно заявила старушка, всматриваясь в Иду. 
— Что? Нет, – мотнула головой. 
— Так-так, а рассказать? – но Марго нельзя провести, или… неужели по Аделаиде так заметно, что она пережила уже не один секс-марафон? 
— Мне нечего тебе рассказывать, правда, ничего нового или… 
— Паша решил мириться? – повела бровью тётка. — Неее, – скривилась, отвечая сама себе, — такого быть не может. Ты светишься, а у него так себе энергии всегда было, он себя-то не умел подзаряжать. 
— Что? Марго, боже! 
— Бог здесь не при чём, скорее дьявол… неужели сладкий хоккеист до тебя добрался? – предположила старушка, поиграв бровью, а Ида крякнула, попыталась сопротивляться, но… — Нет-нет, даже не думай! Вот там мощи ого сколько! Как у него получилось? Ты же такая зажатая и вечно столько думаешь не к месту! 
Племянница почти выдала очередное возмущённое “что”, но и – как-как – на плечо взвалил, засранец… 
— Перестань, – Ида почувствовала, как покраснела. 
Тут уж и стыд, и вина, и эти мысли, про которые помянула Марго, и которые всегда не к месту. Надо, чтобы были тогда, а они явились сейчас. Обалдеть! 
— Жалеешь? – поинтересовалась тётка. — Правда? Брось! О чём? Только не говори, что думаешь, что изменила! Не смей! 
— Марго, просто… ты не понимаешь! 
— Не понимаю! Ты светишься, золотце, ты вошла и я вижу, как тебе идёт то, что ты – это ты! Ты понимаешь? 
— Просто он… он неугомонный! 
— Не заметила у тебя тёмных кругов под глазами, и бледности, которой позавидовали бы мертвецы и аристократки девятнадцатого века! Или когда там была в моде чахотка. 
— Марго, – рассмеялась Ида. 
Нервозность разговоров и реакций женщины сделали своё дело – она словила истерику.
Но невозможно было злиться на тётю, возмущаться или… она знала племянницу. Пусть и не любила Аделаида делиться своими бедами и переживаниями, но тётка всегда вытаскивала их, да и как иначе, если кроме неё не было никого? 
Марго с одной стороны заменила Иде маму, но и при этом никогда не пыталась заменить – это так странно. Она всегда очень оберегала образ своей сестры в памяти девочки, да и уважала в памяти её отца. Марго была скорее подругой, этой вот, кто приносился вихрем внутрь их устоявшейся с папой жизни. С подарками, шлейфом дорогих духов, обнимашками, вкусняшками, смешинками и секретиками – мама это не про это, мама это всегда серьёзнее, основательнее. 
Но Маргарита и не хотела занимать место своей погибшей сестры – она просто была рядом, и была женщиной, которая, тем не менее, сделала своей семьёй семью сестры. У неё не было мужа, не было детей – но был папа Иды и она сама. 
Когда отца не стало, попросила у неё прощения за то, что жизнь сложилась именно так. И тётя обиделась. С этой присущей ей экспрессией и драмой. Она фыркнула, а Аделаида, разбитая, просто обречённо и упрямо мотнула головой. Но Марго обняла, сказала, что это был её выбор и что никогда не изменила бы его. 
А потом тётя тяжело заболела. 
Аделаида подумала, что это от тоски по умершему. Но вслух ничего не сказала. 
Общение с тётей пошло ей на пользу. Переключило. Аделаида даже перестала считать себя сошедшей с ума. Немного. 
  
По дороге назад, она зашла в магазин, купила продукты, чётко разграничивая, что именно надо приготовить и, как это ни странно, сокрушаясь, что Денис в прямом смысле слова сжирал её бюджет… но и рассчитывая, что он будет продолжать это делать? 
Поворчав недовольно про себя, она доплелась с покупками до дверей, чтобы быть сметённой той самой тьмой во плоти, которую видела внутри Сорокина, ожидавшего её на лестнице.