Копенгагенская интерпретация

Сказать, сказать! Существуют две точки зрения, и обе неверные. Первая: автор пишет исключительно для читателей. Так вот вам хрен – нет, нет и нет! Исключительно для читателей пишут только ремесленники. Отсюда – вся нынешняя сетература, извергающая на рынок дебильно-мутный поток. Вторая: автор пишет исключительно для себя. Тоже нет, исключительно для себя пишут лишь законченные идиоты. Отсюда – тягомотина так называемой «высокой прозы». Настоящий автор пишет и не для читателей, и не для себя. Вообще не ради какого-то малопонятного «для». Он пишет исключительно «потому что». Он пишет, потому что ему есть, что сказать. Потому что звучит с небес некий голос, потому что пульсируют и завораживают слова, потому что стучит молоточком безумная кровь в висках. Это теодицея автора, его онтологическое оправдание. Можно набубырить двадцать увесистых книг, три миллиона слов, издать их фантастическим тиражом и при этом не сказать ничего. Лемехов тому великолепный пример. А можно как Гаршин: всего-то с десяток рассказов, тонкая книжечка, сколько там печатных листов? – а ведь читают ее уже полторы сотни лет. И на самый страшный для любого пишущего человека вопрос: а что ты сделал, зачем пришел в этот мир? – можно выложить эту книжечку и скромно ответить: а вот.
  
Маревина тогда словно объял чумной липкий жар. Его корежило, по всему телу выступила испарина. Мир перед глазами пульсировал, точно прогорающая звезда. Как это было у классика: «Может статься так, может и’наче, / Но в несчастный некий час / Духовенств душней, чернее иночеств / Постигает безумие нас»… Вот оно, это безумие, его и постигло. Был конец ноября, моросил мелкий дождь – зарядил неделю назад и не прекращался ни на минуту. Чернел асфальт, рябила в лужах листва. Тьма просачивалась из ночи в день, свет был серым, не могущим разогнать полумрак. Уже в три часа приходилось включать настольную лампу, а к пяти-шести вечера, когда на противоположной окраине сквера, сквозь листву, глазами глубоководных тварей, зажигались разноцветные окна в домах, Петербург вообще становился призрачным – сморгни и исчезнет. И Маревину в это время казалось, что вот так же – сморгни и исчезнет он сам…
Лишь чудом ему удалось выкарабкаться обратно в жизнь. Позже понял: это был типовой творческий кризис, сотрясающий каждого, кто пытается выбраться за границы ремесленничества. Выберешься – распустится, как в рассказе у Гаршина, чаша огненного цветка, а не хватит сил – увязнешь в толще литературного перегноя. Как это было с Эриком Манукяном: написал отличный роман, потрясающий постапокалипсис, ведьмы, магия, колдуны, громадные медведи-мутанты, новое Средневековье, сражения, арбалеты, мечи, заросшая диким бурьяном, всхолмленная, заброшенная Москва, темпераментный яркий язык, куча вкусных деталей, бестселлер, не меньше, хотя таковым почему-то не стал … И, вероятно, поэтому качнуло его, устроился в некий солидный московский банк, в рекламную группу, сторителлинг – так это сейчас называется, ходил, поплевывая: зарплата там была ого-го! И что дальше? Где сейчас Эрик наш Манукян? За последние десять лет едва-едва сумел выдавить из себя что-то натужное. Маревин открыл эту книгу, «Сумрачная гора», и через тридцать страниц, морщась от несъедобности текста, закрыл. Нет больше Эрика Манукяна. Да и это его горделивое «ого-го!» по нынешним временам вовсе не такое уж «ого-го!»
Или как несколько позже увязла Ирша: получила отказ на цикл стихов из очередного журнала. А ведь очень приличные у нее тогда были стихи. Процедила, кривясь бледным ртом, что больше ничего никуда посылать не будет, провались они все, неслучайно ведь сказано: «Никогда ничего не просите… Сами предложат, сами дадут». Стрела в адрес Маревина, у которого месяц назад в том же журнале вышла короткая повесть, романтичная, такая молодежная вещь, и Арсений, ведущий там прозу, написал, утрируя олбанский язык: «Ты эта, знаиш, ваще, маладетс»…
Он на Иршу, естественно, вскинулся:
– Я ничего не прошу, я – лишь предлагаю. Не бегаю по тусовкам, как твоя Манечка Дольская, с высунутым языком, не обзваниваю по сто пятьдесят человек, чтобы пригласить на свой творческий вечер…
– Она не моя. Прекрасно знаешь – терпеть ее не могу…
– Не втискиваюсь, как Паша Лемехов в тусовки и кланы, не обхаживаю десятилетиями нужных людей, не расточаю им комплиментов, не пытаюсь оказать кучу мелких услуг…
Ирша пренебрежительно отмахнулась:
– Да ладно, ладно. Не напрягайся, не надо. И так все ясно. Чего уж там…
Маревин еле сдержался. Знал он эту всегда раздражавшую его интонацию: дескать, главное – написать. Остальное неважно. Гениальный текст сам проложит себе дорогу в литературу. Рукописи не горят. И все это с усмешечкой по отношению к тем, кто печатается.
Хотелось ответить:
– Да, рукописи не горят. Но они истлевают в том же литературном компосте. И вообще, кто это сказал? Мессир Воланд. А он, как известно, «отец лжи».
Но не ответил.
Тем все и кончилось.
Через неделю Ирша переехала на свою дачу в Вырицу:
– Я же говорила, что у нас ничего не получится. Я – не Айрис Мердок, а ты – не профессор Джон Бейли, чтобы меня лелеять. И альцгеймер мне пока не грозит.
Маревин ей поначалу звонил: спрашивал, как дела, что пишет, чем занимается. Даже встречались, когда Ирша добиралась до Петербурга. И она что-то такое невнятное ему отвечала. Но однажды вдруг понял, что каждый его звонок, каждая встреча режет ее, как нож.
Ничего Ирша не пишет.
И уже никогда ничего не будет писать.
Засохли точечки роста.
Слабенький стебелек улегся в литературный дерн.
Случай тот же самый, что с Эриком Манукяном: наткнулся на месторождение, подобрал сверху парочку самородков, дальше надо бить шахту, крепления ставить, жилу искать, а это тяжелый труд – копнул раз, другой, пустая порода, и отошел: ничего здесь нет.
Но это – Эрик, Ирша…
И это все в прошлом.
А сейчас-то ему как быть?
Он пытается разогреть себя разными хитростями. Опыт имеется, все же, как Зощенко, пишет уже двадцать пять лет. Он неделю пластом лежит на тахте, навзничь, не шевелясь, пытаясь впасть в нечто вроде нирваны – в таком полуобморочном состоянии иногда возникают идеи. Еще Блок дал совет: слушайте музыку революции. И «Двенадцать», кстати, неожиданная поэма, проступила именно из январской пурги. Музыку революции, симфонию времени, причудливые, как иероглифы, обертоны эпохи. Он мысленно перелистывает врезавшиеся в память страницы (Борис Поренков, философ, как-то в разговоре сказал, что книги прорастают из книг), – от давних «Белых ночей» с их потрясающей «минутой блаженства»: «Боже мой! Да разве этого мало хоть и на всю жизнь человеческую?..» и до «Последнего солнца» Андрона Меркина, вышедшего в прошлом году, чудесный, необыкновенный роман!.. – впитывает их стилистику, вдыхает их интонацию, прикрыв веки, как на темном экране, рассматривает отдельные эпизоды. Тоже иногда помогает: зацепишься за какую-нибудь деталь и вдруг, перпендикуляром обычно, начинает прорастать что-то свое.
Свое, впрочем, он тоже не забывает. Уже лет десять брезжит у него на кромке сознания некий «петербургский ноктюрн», странное действо, объединяющее прошлое с настоящим, где сон внезапно превращается в явь, где фантастическое, «умышленное» становится неумолимой реальностью. Уже и отдельные сцены набросаны, уже и несколько довольно больших диалогов есть, но вот в сюжет это пока не сложить, чего-то там, внутри, главного, не хватает.
И потому он также мысленно бродит по реальному Петербургу – по Коломне, где время, казалось, застыло, не движется почти целый век, по извилистому Екатерининскому каналу, в темной воде которого отражается не нынешняя, а прошлая жизнь, перебирается на Васильевский остров, вдыхает тайны, скрытые в его тенистых линиях и дворах. Опять-таки иногда помогает. Главное тут – найти точку опоры. Архимед: «Дайте мне точку опоры, и я переверну весь земной шар». Или уже Шопен: «Как вы пишете? – Я сажусь за рояль, и ищу голубую ноту». Вот, что ему нужно сейчас, – голубая нота, волшебная фраза, внутри которой посверкивает целый словесный мир.